Питер, Поль и я

Питер, Поль и я

О книге

 Привлекательная женщина, брошенная мужем, встречает в Париже того, в ком видит свой идеал, — и это прекрасно. Но два идеала — это все-таки слишком. И когда у друга Стефани объявляется загадочный обаятельный двойник, ей приходится не только выяснять, кто он такой, но и решать, кого же из двоих она любит…


Глава 1

 Мой первый и до сих пор единственный брачный союз распался как раз накануне Дня благодарения. Я так отчетливо все помню, словно это случилось вчера. Момент, предшествовавший столь знаменательному событию, застал меня на полу спальни. Я распласталась под кроватью и шарила там в поисках шлепанца, а моя любимая, но изрядно поношенная фланелевая рубашка задралась выше пояса. Вот тут-то на пороге и появился мой супруг, как всегда элегантно и безукоризненно одетый (на нем были фланелевые брюки и пиджак). Увидев меня в такой позе, он пробормотал что-то невнятное. Я не расслышала его, увлеченная своим занятием: мне удалось обнаружить под кроватью очки, пропавшие пару лет назад, пластмассовый браслет, о существовании которого я уже давно успела позабыть, и крохотный красный башмачок, принадлежавший моему сыну Сэму и утерянный им еще в младенчестве. Сэму недавно исполнилось шесть, так что башмачок нашелся очень «кстати». И это называется уборка! Держу пари, ни одна из домработниц, прибиравшихся в моей квартире, ни разу не удосужилась заглянуть под кровать.

 Я выползла на свет Божий, лохматая, как чучело, увидела Роджера и поспешно оправила ночную рубашку. По сравнению со мной он выглядел подчеркнуто официальным, и мне стало стыдно за мой взъерошенный вид.

 — Что ты сказал? — спросила я с улыбкой, совершенно не подозревая о том, что в зубах у меня предательски застряла ягодка черники из съеденной час назад сдобной булки. Это досадное обстоятельство открылось мне несколько минут спустя, когда я, глотая слезы, взглянула в зеркало и узрела там свою зареванную физиономию с распухшим красным носом. Но пока гром еще не грянул, и я продолжала улыбаться в полном неведении относительно того, что последует дальше.

 — Я попросил тебя присесть, — сказал он, с неподдельным интересом разглядывая мой наряд, всклокоченную шевелюру и чернично-булочную улыбку.

 Согласитесь, нелегко вести светскую беседу с мужчиной, одетым в духе фешенебельной Уоллстрит, в то время как на тебе любимая фланелевая ночная рубашка. Волосы я вымыла еще вчера вечером, но до сих пор не расчесала. Ногти, аккуратно подстриженные и чистые, я не стала покрывать лаком, поскольку отказалась от этой процедуры еще в колледже. Мне казалось, что с ненакрашенными ногтями я больше похожа на интеллектуалку. Кроме того, мне попросту лень было этим заниматься. Я ведь была замужем и, как все замужние дамы, пребывала в полной уверенности, что мне совершенно не обязательно тратить столько времени на свою внешность. Как выяснилось позже, это было непростительное заблуждение.

 Мы сели друг против друга в обитые атласом кресла, стоявшие в ногах нашей супружеской постели, и я снова поймала себя на мысли, что кресла здесь смотрятся ужасно нелепо: как будто мы каждый вечер должны сидеть в них и вести переговоры перед отходом ко сну. Но Роджер говорил, что ему кресла нравятся, поскольку, глядя на них, он вспоминает свою матушку. Я как-то раньше не задумывалась над этим, а зря: возможно, одна из причин нашего разлада крылась в этом на первый взгляд невинном факте — Роджер постоянно сравнивал меня со своей мамочкой.

 Судя по его торжественному виду, он собирался сказать мне что-то важное. Застегивая пуговки фланелевой ночной рубашки, я мысленно распекала себя за то, что не успела натянуть футболку и джинсы — мой обычный наряд. Привлекательность собственного имиджа меня не особенно заботила. Муж, семья, дети, дом — вот что составляло смысл моей жизни. Секс стоял на одном из последних мест в иерархии ценностей. Наши постельные игры в последнее время происходили все реже и реже.

 — Ну, как ты себя чувствуешь? — спросил он, и я снова улыбнулась, хотя улыбочка у меня на сей раз вышла несколько натянутая (проказница черничка мелькнула меж зубов).

 — Как я себя чувствую? Прекрасно. А почему ты спрашиваешь? Я что, плохо выгляжу? — Мне показалось, он намекает на мой болезненный вид или еще что, но, как выяснилось, все это было у меня впереди.

 Я поудобнее устроилась в кресле и приготовилась услышать, что он получил повышение или, наоборот, потерял работу и собирается поехать со мной в Европу, как уже бывало в подобных случаях. Иногда он преподносил мне такие поездки в качестве сюрприза — так я узнавала, что он снова пополнил армию безработных. Но сейчас в его взгляде не было виноватой робости. Значит, речь пойдет не о работе и не о путешествии: мне уготован сюрприз иного рода.

 Поправляя свою поношенную фланельку, я стала понемногу сползать с сиденья. Поскольку мне редко доводилось сиживать на столь почетном месте, я успела позабыть, какая скользкая обивка у кресел. Обширные прорехи в рубашке тем не менее ничего не обнажали, поскольку я надевала под нее старую футболку, чтобы не мерзнуть по ночам. В таком виде я вот уже целых тринадцать лет представала перед своим супругом в интимном уединении спальни. Счастливые, безоблачные тринадцать лет! Я смотрела на Роджера, и он казался мне таким же до боли знакомым и родным, как и моя ветхая ночнушка. У меня было такое чувство, что мы с ним женаты почти целую вечность, и я нисколько не сомневалась, что наш брак незыблем, как скала. Мы с мужем выросли вместе. Он с детства был моим самым лучшим другом — я всегда могла на него положиться. Если честно, то он был единственным человеком на земле, которому я верила. Несмотря на все недостатки, имеющиеся в его характере (а их было не так уж много), я точно знала, что он никогда не предаст меня и не причинит мне боли. Как и большинство мужчин, он часто бывал раздраженным, недовольным; у него постоянно были проблемы с работой, но ни разу мы с ним не поссорились всерьез, и ни разу он не обидел меня.

 Роджеру не везло с карьерой. Когда мы поженились, он был рекламным агентом, после чего работал в сфере маркетинга, потом вкладывал деньги в не очень выгодные (если не сказать убыточные) предприятия. Признаться, мне было всё равно. Я говорила себе, что он прекрасный человек и мне с ним хорошо. Я хотела выйти за него замуж. Благодаря моему покойному дедушке, который основал трастовый фонд на мое имя, у нас всегда было достаточно денег, чтобы не только сводить концы с концами, но и жить вполне прилично и даже с некоторым шиком. Фонд «Умпа» обеспечивал мое благосостояние, а также будущее Роджера и детей.

 Я могла себе позволить относиться с пониманием к финансовым промахам своего супруга. Откровенно говоря, за годы нашей совместной жизни я пришла к выводу, что Роджер совершенно не умеет зарабатывать деньги. Ни на одной работе он не задерживался дольше года. Правда, мой муж обладал несомненными талантами. Он прекрасно ладил с детьми; нам нравились одни и те же телевизионные шоу; мы с ним обожали проводить лето на полуострове Кейп-Код; в Нью-Йорке у нас была квартира, которую мы очень любили; раз в неделю мы ходили в кино, причем я сама выбирала фильм, а Роджер никогда не роптал, даже если картина оказывалась на редкость глупой; и наконец, у него были потрясающие ноги.

 Впервые мы с ним переспали, когда еще учились в колледже, и мне тогда казалось, что в постели он затмевает самого Казанову. Роджер был моим первым мужчиной. У нас были одинаковые музыкальные вкусы. Когда мы танцевали, он напевал мне на ухо. Роджер был несравненным танцором, прекрасным отцом и моим лучшим другом. И если ему не везло с работой, то что с того? «Умпа» сглаживал эту единственную зазубринку в нашем браке. Мне никогда не приходило в голову, что я могла бы иметь гораздо больше, если бы Роджер работал. Мне было достаточно того, что он рядом.

 — Что случилось? — весело осведомилась я, скрестив голые ноги. Вот уже несколько недель у меня не было времени их побрить. Но ведь сейчас ноябрь, успокаивала я свою совесть, да и Роджеру наверняка наплевать, побриты они или нет. Я не на пляже, а в своей спальне вместе с мужем — сижу напротив него в дурацком скользком кресле с атласной обивкой в ожидании сюрприза, который он мне приготовил.

 — Я должен тебе кое-что сказать, — осторожно начал он, с опаской поглядывая на меня, как будто я начинена взрывчаткой и готова вспыхнуть от малейшей искры и разнести все вокруг на мелкие кусочки.

 Если не считать черничной ягодки в зубах и отросшей щетины на ногах, я выглядела вполне безобидно. У меня очень спокойный, миролюбивый характер. Я никогда не изводила Роджера придирками. Мы ладили между собой гораздо лучше, чем многие наши друзья и знакомые, так мне казалось по крайней мере, и я благодарила Бога, что в нашей семье все так удачно сложилось. Во мне жила уверенность, что нам с Роджером уготована долгая и счастливая семейная жизнь — лет этак пятьдесят. Что ж, его это вполне устраивало до недавнего времени. А меня и подавно.

 — Что именно? — нежно проворковала я и вновь подумала, что его, наверное, опять уволили. Если это так, то удивляться нечему.

 Мы уже проходили подобные ситуации, хотя в последнее время он ощетинивался, когда я заводила разговор на тему его трудовой занятости. К тому же он стал все чаще менять свои работы, объясняя это тем, что, мол, он подвергается незаслуженным гонениям со стороны начальства, его многочисленные таланты никогда не оцениваются по достоинству, а следовательно, «нет смысла тратить драгоценное время и рвение на эту чепуху». Я предчувствовала, что все к тому идет — последние полгода он стал еще ворчливее, чем обычно. Он недоумевал, зачем ему вообще работать, и предлагал нам всей семьей вместе с детьми провести лето в Европе или вдруг погружался в написание сценария или книги. Раньше за ним такого не водилось, и я решила, что все его выходки — результат «кризиса среднего возраста». Роджеру, вероятно, наскучило сидеть в офисе, и он всерьез подумывает, не заняться ли ему чистым искусством. Если так, то с помощью трастового фонда «Умпа» мы и это преодолеем. Как бы то ни было, я старалась не напоминать Роджеру о его постоянных неудачах в карьере и бесчисленных работах, дабы не травмировать его самолюбие. Я никогда не упрекала его в том, что мой покойный дедушка фактически содержит нашу семью уже много лет. Мне хотелось быть для Роджера образцовой женой: пусть он не чародей с Уолл-стрит и никогда им не станет, я все равно считала, что он славный, добрый человек.

 — Что случилось, милый? — в который уже раз спросила я, протягивая ему руку. Но он отпрянул, словно его ужалила змея. Можно было подумать, что его собираются посадить в тюрьму за изнасилование или публичное обнажение в одном из клубов, и он стесняется мне в этом признаться. Вот тут-то я и услышала великую новость Роджера.

 — Кажется, я тебя больше не люблю. — Он произнес это, глядя мне прямо в глаза, как если бы на моем месте сидел «чужой» с черничной ягодкой, застрявшей меж зубов, одетый в мою драную фланелевую рубашку.

 — Что?! — Слово вылетело из меня стремительно, как ракета.

 — Я сказал, что не люблю тебя, — повторил он с самым серьезным видом.

 — Нет, это не так, — твердо возразила я, прищурившись. Не знаю почему, но в эту минуту я внезапно заметила, что на нем тот самый галстук, который я подарила ему в прошлом году на Рождество. Зачем, черт подери, он надел его сегодня? Сообщить, что больше меня не любит? — Ты сказал, что тебе «кажется, что ты меня не любишь». А это не одно и то же.

 Мы всегда с ним спорили из-за какой-нибудь ерунды: к примеру, кто допил молоко или кто забыл выключить свет в комнате. Что же касается более важных вопросов (как воспитывать детей и какую школу им лучше посещать), то тут у нас царило полное единодушие. Вернее, повода для ссор и споров попросту не возникало, поскольку мне приходилось решать все самой. У Роджера моментально находились тысячи отговорок: то он слишком занят игрой в теннис или гольф, то собирается на рыбалку с друзьями, то подхватил смертельный грипп — где уж тут заботиться о детях. Он полностью переложил этот груз на мои плечи. Да, Роджер был потрясающим танцором, с ним было весело и интересно, но чувство ответственности явно не входило в список его многочисленных достоинств. О себе он заботился гораздо больше, чем обо мне или детях, однако в течение тринадцати лет совместной жизни я ухитрялась закрывать на это глаза. Мне хотелось иметь семью и детей, и я это получила. В Роджере воплотились все мои мечты. А дети у нас чудесные, что и говорить. Но до сегодняшнего дня я ни разу не задумывалась над тем, как же, в сущности, мало Роджер сделал для меня самой.

 — Что случилось?! — воскликнула я, чувствуя, как меня охватывает паника. Моему мужу, видите ли, «кажется», что он меня не любит. Ну и что мне с этим делать?

 — Не знаю, — ответил Роджер, виновато пряча глаза. — Просто однажды я осмотрелся вокруг и понял, что я в этом доме посторонний. Здесь мне не место.

 Да, это куда хуже, чем очередное увольнение. Похоже, он собирается «уволить» меня, свою законную супругу. Вид у него был самый решительный.

 — Тебе здесь не место? Да о чем ты говоришь? — пролепетала я, сползая со скользкого кресла и понимая, что выгляжу ужасно гадко и глупо в своей ветхой ночной рубашке. Все-таки за последние десять лет надо было выкроить время и купить себе новых рубашек, пронеслось у меня в голове. — Ты живешь в этом доме. Мы с тобой любим друг друга. Господи, у нас же двое детей! Роджер… а ты, часом, не пьян? Может, ты принимаешь наркотики? — В отчаянии я ухватилась за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Ну да, конечно. Тебе плохо?

 Я не старалась подвергнуть сомнению его слова. Я просто не понимала, что на него нашло. Он определенно спятил. Это еще хуже, чем та безумная идея с написанием книги или сценария. За тринадцать лет нашей совместной жизни он ни разу не написал ни одного письма.

 — Нет. Со мной все в порядке. — Он уставился на меня так, будто видел впервые и я совершенно чужой ему человек. Я потянулась к нему, чтобы дотронуться до его руки, но он отдернул ее. — Стеф, это правда.

 — Нет, это не может быть правдой, — всхлипнула я. Глаза мои наполнились слезами. Еще мгновение, и они потекли по щекам, все быстрее и быстрее. Я машинально поднесла к глазам подол ночной рубашки, а когда отняла его от лица, то увидела, что он стал черным. Тушь для ресниц, которую я забыла смыть вчера вечером, размазалась по щекам и испачкала подол. Прелестная, должно быть, картинка. Очень убедительная. — Мы любим друг друга. Это какое-то безумие…

 Мне хотелось что есть силы крикнуть ему: «Ты не можешь так жестоко поступить со мной! Ты мой самый лучший друг!» Но, взглянув на него, я поняла, что он уже перестал им быть. Все переменилось за какие-то несколько секунд, и теперь передо мной незнакомец.

 — Никакое это не безумие.

 Глаза его были холодны и пусты. Он уже не со мной, это ясно. Сердце мое болезненно сжалось, как будто в него ударил таран и пробил в нем огромную брешь.

 — Когда же ты это понял?

 — Прошлым летом, — спокойно ответил он и добавил: — Четвертого июля.

 Откуда такая точность? Что такого я натворила четвертого июля? Ни с одним из его друзей я никогда не спала, дети всегда были под моим присмотром. Мой фонд исправно снабжал нас деньгами — дедушкиных сбережений хватит на две жизни. В чем же дело, черт подери? Интересно, как бы мы жили, если бы не мои деньги и миролюбивый характер, благодаря которому Роджеру прощались все его неудачи на работе?

 — Почему же именно четвертого июля?

 — В тот день, случайно взглянув на тебя, я вдруг понял, что между нами все кончено, — холодно промолвил он.

 — Почему? У тебя кто-то есть? — Я еле выдавила эти страшные слова, а он моментально напустил на себя оскорбленный вид.

 — Конечно, нет.

 «Конечно, нет». Мой супруг, с которым мы прожили вместе тринадцать лет, неожиданно заявляет, что он меня больше не любит. Как же я могу не думать о сопернице с пышной грудью, которая регулярно бреет ноги, и не только в пляжный сезон? Нет, не поймите меня превратно, я вовсе не уродина, не покрыта шерстью с ног до головы, и усов у меня тоже нет. Но, возвращаясь мысленно в тот злополучный день, я должна признаться, что немного потеряла форму. Разумеется, люди не шарахались от меня на улице. Мужчины на вечеринках все еще находили меня довольно привлекательной особой. А вот с Роджером… с Роджером я утратила бдительность. Я попросту распустилась и перестала следить за собой. Растолстеть я не растолстела, но ходила дома в каких-то обносках, а мои ночные рубашки выглядели, как бы это помягче выразиться, весьма странно. Конечно, вы вправе осудить меня за это. Впрочем, еще раньше вас это сделал Роджер.

 — Ты бросаешь меня?! — в отчаянии воскликнула я, не в силах поверить, что это случилось со мной.

 Всю свою взрослую замужнюю жизнь я презирала женщин, которые теряли своих мужей, то есть тех, которых бросали мужья. Со мной этого никогда не произойдет, говорила я себе. И вот теперь я получила возможность убедиться, что это может произойти и уже произошло как раз в тот момент, когда я совершенно сползла с проклятого скользкого кресла, а Роджер сидел напротив и смотрел на меня так, будто мы не были с ним женаты тринадцать лет. Он уставился на меня, как на инопланетянку.

 — Думаю, что да, — сказал он, отвечая на мой вопрос.

 — Почему, Боже, почему? — Я громко всхлипнула. Эта новость сразила меня наповал. Мне еще никогда не было так страшно. Человек, который был моей половиной, моим защитником, смыслом моего существования, нанес мне смертельный удар. Все, чем я дорожила в жизни, вот-вот исчезнет. И кем я буду тогда? Да никем. Я превращусь в ничто.

 — Я должен уйти. Мне необходимо уйти. Здесь я не могу свободно дышать.

 Странно, с легкими у него до сих пор все было в полном порядке. Он исправно вдыхал и выдыхал. К слову, по ночам он храпел, как Дзамбони на ледовом катке. Мне это даже нравилось. Он напоминал огромного мурлычущего кота. Но ведь это он уходит от меня, а не я от него. В чем же дело?

 — Дети постоянно раздражают меня, — пояснил он. — Меня все тяготит — заботы… шум, гам… и так далее… А когда я смотрю на тебя, то вижу перед собой незнакомку.

 — Это ты обо мне? — изумленно переспросила я.

 Разве незнакомка стала бы расхаживать по квартире с нечесаной шевелюрой, небритыми ногами и в дырявой ночной рубашке? Незнакомки носят мини-юбки, высоченные шпильки и узкие свитерочки, обтягивающие их силиконовые прелести. Видимо, Роджеру никто не объяснил, в чем разница между супругой и незнакомкой.

 — Я знаю тебя уже девятнадцать лет, Роджер. Ты мой самый лучший друг. — «Был», — мысленно поправилась я. — Когда ты переедешь? — спросила я, давясь слезами и продолжая размазывать подолом рубашки черную тушь. Не очень-то приятное зрелище. Жалкое — не то слово. Гадкое — гораздо точнее. Отвратительное — именно так. Я выглядела просто ужасно, и в довершение ко всему у меня потекло из носа.

 — Я подумывал остаться на праздники, — великодушно заявил Роджер.

 Очень мило с его стороны. Значит, у меня всего один месяц на то, чтобы свыкнуться со своим новым положением брошенной жены или попытаться вернуть своего супруга. Может, поехать в Мексику… на Гавайи… Таити… Галапагосские острова? Куда-нибудь, где тепло и романтично. Держу пари, что в ту минуту Роджер без труда мог вообразить меня на экзотическом пляже в драной футболке и поношенной фланелевой рубашке.

 — А пока я переберусь в комнату для гостей.

 Вид и тон у него были самые решительные. Я будто видела какой-то кошмарный сон. Невозможное, оказывается, еще как возможно. Муж покидает меня и заявил, что больше меня не любит. В отчаянии я бросилась ему на шею и размазала остатки туши на его ослепительном воротничке, мои слезы пропитали его пиджак, а носом я уткнулась в его безукоризненный галстук. Роджер осторожно отстранил меня — так банковский служащий боится приближаться к грабителю, начиненному взрывчаткой. Его движение яснее ясного говорило о том, что ему неприятно дотрагиваться до меня.

 Теперь я понимаю, что не вправе была его осуждать. Оглядываясь назад, я даже готова признать, что в последнее время мы совершенно отдалились друг от друга. Мы занимались любовью раз в два-три месяца, а иногда и раз в полгода, после того как я начинала жаловаться на его безразличие, и он чувствовал, что обязан исполнить супружеский долг. Как странно: на такие мелочи часто не обращаешь внимания или находишь им правдоподобное объяснение. Я-то наивно полагала, что Роджер переживает по поводу неудач на работе или ее отсутствия — в зависимости от обстоятельств. Или же все дело в том, что в нашей постели частенько спал кто-нибудь из детей или собака. Да мало ли что! Но оказалось, проблема совсем в другом. Должно быть, я ему просто наскучила. Впрочем, в то злополучное утро у меня и мыслей не было о сексе. Нервы мои были натянуты как струны, а вся упорядоченная семейная жизнь зашаталась, грозя вот-вот превратиться в прах.

 Наконец Роджеру каким-то образом удалось расцепить мои судорожные объятия, и я отправилась в ванную. Запершись там, я всласть поревела, уткнувшись в полотенце, а потом решилась посмотреть на себя в зеркало и увидела в нем не только всклокоченные космы, в которые превратились мои волосы после восьмичасового сна, но и остатки черничной булки, застрявшей в зубах. И в таком виде он меня лицезрел сегодня утром! Я зарыдала еще горше. Что же мне теперь сделать, чтобы вернуть его обратно, и возможно ли это? Стыдно сказать, однако в глубине души я надеялась, что его удержит мой трастовый фонд. Наверное, я рассчитывала на то, что полная беспомощность в финансовых вопросах сделает его зависимым от меня. Но даже это не помогло. Раньше мне казалось, что, освобождая Роджера от ответственности и терпеливо снося все его выходки, я заслужу безграничную любовь и преданность с его стороны. А вышло совсем наоборот: я чувствовала, что он меня почти возненавидел.

 Помнится, я проплакала весь день, а вечером Роджер переселился в комнату для гостей. Он сказал детям, что у него много работы, и наша семейка, как грузовик с тремя спущенными шинами, неуклюже прогромыхала через праздники благодарения. Приехали мои родители, родители Роджера и его сестра Анджела с детьми. Год назад муж ушел от нее к своей секретарше. Я мысленно представила себя на месте Анджелы — что ж, скоро и я вступлю в клуб брошенных жен. Мне было так стыдно, что я никому не сказала о случившемся. Тем не менее сестрица Роджера заметила, что у меня понурый вид. Да-да, с ней было то же самое, после того как ее бросил Норман. Полгода она не могла прийти в себя, ее мучила жесточайшая депрессия. Единственное, что ее спасло, — это любовная интрижка.

 Наступило Рождество. На камине были заботливо развешаны чулочки с подарками, я то и дело плакала, когда меня никто не видел. Конечно, это глупо, но я никак не могла поверить в случившееся и делала все возможное, чтобы уговорить Роджера остаться. Вот только новую ночную рубашку я так и не купила — мне сейчас, как никогда, были нужны старые уютные вещи. К своей любимой фланельке я теперь надевала носки Роджера. Сам же Роджер в это время посещал психолога; в нем с каждым днем крепла уверенность, что он поступает правильно, оставляя меня. Он совершенно перестал утруждать себя работой и больше не заикался о будущей книге.

 На Новый год мы объявили детям о переменах, произошедших в нашей семье. Сэму исполнилось шесть лет, Шарлотте — одиннадцать. Они так отчаянно разрыдались, что я чуть не умерла от горя, глядя на них. Одна моя знакомая, описывая подобную ситуацию, сказала, что это был самый горький день в ее жизни. Я полностью с ней согласна. После нашего совместного заявления я бросилась в свою комнату и легла в постель. Роджер позвонил психологу, а потом отправился обедать с приятелем. Я поймала себя на мысли, что начинаю тихо ненавидеть его. Он выглядел таким бодрым и жизнерадостным, а у меня в душе была холодная мертвая пустота. Он убил меня, убил все, во что я верила. Но вместо того чтобы ненавидеть его, я ненавидела себя. И это было хуже всего.

 Роджер переехал от нас две недели спустя. Я избавлю читателя от утомительных подробностей и остановлюсь только на самых значительных событиях. Что касается дележа имущества, мой супруг рассудил так: серебро, фарфор, приличная мебель, стерео, компьютер и спортивный инвентарь принадлежат ему, поскольку он выписывал на них чеки, хотя деньги брал из моего фонда. Мне осталось постельное белье, мебель, которую мы оба ненавидели с первого дня семейной жизни, и кухонные принадлежности, как целые, так и разбитые. Роджер успел заблаговременно встретиться с адвокатом, о чем я узнала лишь после того, как он заявил, что подал прошение в суд: я, видите ли, должна выплатить ему «алименты» и деньги, которые он якобы потратит в будущем на содержание детей, когда они станут навещать его, включая расходы на зубную пасту и видеокассеты, взятые напрокат. Кроме всего прочего, у него, оказывается, объявилась подружка. И едва мне стало известно об этом, я поняла, что у нас действительно все кончено.

 Впервые я встретилась с ней, когда отвозила к нему детей на Валентинов день. Она была само совершенство — сексапильная красавица блондинка в такой короткой мини-юбке, что я могла видеть ее кружевное нижнее белье. Ей можно было дать лет четырнадцать. Оставалось надеяться, что коэффициент ее умственного развития равен хотя бы семи. Роджер напялил на себя спортивную куртку и джинсы, которые раньше никогда не надевал. На лице его играла пошлая ухмылочка. Мне захотелось его стукнуть. Девица была великолепна. Я чувствовала себя отвратительно.

 После этого я уже не тешила себя призрачными надеждами. Понятно, почему он ушел от меня. Дело вовсе не в том, что он пытался что-то доказать самому себе, как неоднократно заявлял после нашего объяснения, или не хотел больше зависеть от меня. (Смешно! Кто еще будет содержать его, если не я?) Все эти высокопарные фразы звучали бы в высшей степени благородно, если бы я не познакомилась с его пассией. Мне достаточно было увидеть ее, чтобы понять истинные мотивы его поступка. По сравнению с этой великолепной блондинкой я выглядела сущим пугалом, хотя, должна признаться, моя внешность не лишена приятности. Но нечесаные неухоженные волосы, лицо без малейших следов косметики, отсутствие шпилек, мешковатая, зато комфортная одежда, в которой мне было гораздо удобнее возиться с детьми (мое облачение составляли поношенные и полинявшие свитера, старые теннисные шорты Роджера и стоптанные туфли на плоской подошве), небритые ноги (благодарение Господу, я по-прежнему брила под мышками, иначе Роджер сбежал бы от меня еще несколько лет назад) были ужасны. Вот почему интимная сфера наших отношений в последнее время фактически перестала существовать… Внезапно бесчисленные мелочи, на которые я раньше не обращала внимания, выросли до огромных размеров, и мне все стало ясно. Впрочем, осознание собственных ошибок помогло мне получше понять мужскую психологию. Если заботиться о мужчине так, как я заботилась о Роджере, ни о каком чувственном влечении не может быть и речи. Мужчина, который позволяет женщине опекать себя исключительно потому, что ему лень брать на себя лишнюю ответственность, в скором времени перестает ее интересовать как сексуальный партнер. Конечно, я любила Роджера, но вот уже много лет, как близость с ним не возбуждала меня. Да и как могло быть иначе? Я снисходительно относилась ко всем его промахам и неудачам и старалась, чтобы ему было хорошо и спокойно, хотя он этого и не заслуживал. Что же касается меня самой… Я пришла к выводу, что «Умпа» оказал мне медвежью услугу. Бедняга! Бог свидетель, трастовый фонд ни в чем не виноват. Но я стала для Роджера чем-то вроде дойной коровы и свиньи-копилки в одном лице. Я безропотно приняла эстафету у его матери, которая беспокоилась о нем до того, как в его жизни появилась жена. А самое главное, я при всем своем желании не могла вспомнить, что именно Роджер делал для меня самой. Выносил мусор? Выключал в спальне свет перед сном? Увозил детей на теннис, когда я была занята по дому? Все это хорошо, но для меня — что он сделал для меня лично? Хоть убейте, не припомню.

 В тот же день я выбросила все свои фланелевые ночные рубашки. Все до одной. Впрочем, нет, одну я все-таки оставила на тот случай, если вдруг заболею или умрет кто-нибудь из родственников и мне захочется поплакать в тепле и уюте. Остальные фланельки закончили свое существование в пакете для мусора. На следующий день я сделала маникюр и подстриглась. Так начался долгий, постепенный, болезненный процесс, включавший в себя регулярное бритье ног (зимой ли, летом — все равно), бег трусцой в Центральном парке дважды в неделю, чтение газет от корки до корки (а не просмотр заголовков), тщательную ревизию гардероба, покупку нового нижнего белья и принятие предложений, поступавших не так уж и часто.

 Я посещала все, что только можно, и тем не менее возвращалась домой удрученная и подавленная. Мне не удавалось найти мужской эквивалент подружке Роджера, которую Сэм и Шарли прозвали мисс Бимбо. Смазливая мордашка, прическа, фигура и ноги этой мисс Бимбо теперь буквально мучили меня, преследуя даже во сне. Проблема в том, что мне хотелось походить на нее внешне, а внутренне остаться самой собой.

 Процесс возрождения занял у меня приблизительно семь месяцев, прошедших после ухода моего благоверного супруга. На дворе давно стояло лето. К тому времени я уже исправно отчисляла мужу «алименты», лишилась серебра, фарфора и кое-чего из мебели, но зато больше не просыпалась по утрам с единственной мыслью, как бы мне вернуть или прикончить Роджера. Я стала посещать своего психолога доктора Стейнфилда и под его руководством проанализировала ситуацию. В итоге я окончательно уяснила себе, в чем была основная причина ухода Роджера, хотя и продолжала ненавидеть его за отсутствие терпимости и снисхождения. Если я закрывала глаза на его промахи в деловой сфере, почему же он не сделал то же самое в отношении моего внешнего вида? Я обветшала, как всеми забытая парусная шлюпка. Мое днище облепили ракушки, паруса пообтрепались, краска на бортах поблекла и облупилась. И все-таки я по-прежнему чертовски элегантная лодочка — ему бы следовало это заметить. Но видно, он недостаточно любил меня, чтобы разглядеть под поблекшей оболочкой былое великолепие. Такова была открывшаяся мне истина: Роджер никогда по-настоящему меня не любил. Если не считать двоих детей, тринадцать лет совместной жизни были потеряны впустую. Все развеялось в прах, растаяло как дым. Улетучилось. Как и сам Роджер. Он совершенно исчез из моей жизни, и наше общение теперь сводилось исключительно к спорам и ссорам, возникавшим в те моменты, когда ему хотелось побыть наедине с мисс Бимбо, а я внезапно меняла свои планы и подбрасывала ему детей.

 Следует добавить, что у нее были не только длинные ноги, но и трастовый фонд, с которым «Умпа» не шел ни в какое сравнение. Этот факт расставил все точки над i. По-видимому, мисс Бимбо одобряла безделье Роджера; она полагала, что он напишет потрясающий сценарий, — ведь он так талантлив! Зачем ему просиживать штаны в офисе? Все это было мне известно со слов детей. Кроме того, Роджер прекрасно понимал, что в течение ближайших пяти лет сможет вполне безбедно жить на те деньги, что отсудил у меня в качестве компенсации за расходы на детей. А потом он опять остается ни с чем. И что? Он женится на мисс Бимбо? Или попытается самостоятельно зарабатывать на жизнь? Возможно, Роджер даже не задумывался над этим. Он давно забыл, что такое гордость и чувство собственного достоинства. Перебрав в памяти годы своего замужества, я вдруг увидела их в совсем ином свете.

 Мы стали жить вместе сразу после того, как я окончила колледж. В то время я работала помощником редактора в одном журнале. Платили там гроши, но работа мне нравилась. Роджер зарабатывал не намного больше меня: он прозябал в скромном рекламном агентстве. Мы хотели пожениться и надеялись, что это произойдет в скором будущем. Однако Роджер говорил, что женится на мне только тогда, когда сможет полностью обеспечивать семью и детей. Так прошло шесть лет. Роджер сменил четыре места, а я по-прежнему сидела в редакции. Когда мне исполнилось двадцать восемь, умер дедушка, оставивший мне в наследство трастовый фонд. И все разом стало на свои места, хотя я вынуждена признать, что идея официально оформить наши отношения принадлежала мне. Чего еще ждать? Заработки у нас были мизерные, но что это меняло? Правда, Роджер заявил, что ни за что не согласится жить за мой счет. Я успокоила его, сказав, что мы будем работать, а когда появятся дети, нам придется прибегнуть к помощи фонда. Итак, эта проблема разрешилась — так мне казалось по крайней мере.

 Спустя полгода мы поженились, потом я забеременела и ушла с работы. Вскоре в рекламном агентстве, где трудился мой супруг, устроили сокращение штатов, и Роджер сообщил мне, что почти всех сотрудников уволили. Когда у нас родился ребенок, я благодарила Бога, что он послал мне трастовый фонд «Умпа». Роджер не работал почти целый год, но не по своей вине. К его чести надо сказать, что он даже пытался устроиться таксистом, однако, принимая во внимание деньги, которые давал нам «Умпа», это выглядело смехотворно. Моя мать неустанно твердила, что из Роджера не получится кормилец семьи, а я пропускала ее слова мимо ушей и преданно защищала своего мужа.

 Мы купили квартиру в Ист-Сайде, Роджер снова нашел работу, а я сидела дома с малышкой. Мне нравилась такая спокойная, размеренная жизнь — о большем я и не мечтала. Целыми днями мы с дочуркой прогуливались в парке: она посапывала в детской колясочке, а я болтала с другими мамашами. Трастовый фонд «Умпа» давал мне ощущение надежности. Благодаря дедушкиному наследству Роджер мог заниматься любимым делом, а не торчать на постылой работе.

 Мои деньги давали нам свободу. Именно этого Роджер и добился в конце концов. Он освободился. От меня. От детей, которые теперь не отнимают его драгоценное время. И как обычно, от ответственности. У него сейчас есть все, включая и мисс Бимбо, которая смотрит ему в рот, ловит каждое его слово и считает его непризнанным гением. Стоит ему только взглянуть на неё, как он тут же вспоминает, какая я занудная и бесцветная особа. И почему, черт возьми, ему так повезло? Насколько я поняла, он собирался начать новую жизнь. У него снова молоденькая девочка с трастовым фондом. Все то же, что и тринадцать лет назад. Я невольно задалась вопросом: а любил ли он меня хоть немного? Наверное, я просто появилась в подходящий момент. Роджер мечтал о легкой безбедной жизни, и со мной он ее получил. Должно быть, я так никогда и не узнаю, что он чувствовал ко мне, и чувствовал ли вообще.

 Эти мрачные мысли постоянно бродили в моей голове. Самолюбие мое было серьезно задето. Я поняла, что готова к поискам нового спутника жизни. В моей судьбе открывалась новая глава. Новая эра. И я вступала в нее во всеоружии.

 В сентябре мы официально оформили развод. В ноябре Роджер женился на мисс Бимбо, почти через год после того, как сообщил, что больше меня не любит. Я убеждала себя, что он оказал мне огромную услугу, но в глубине души очень переживала. Я тосковала по утраченным иллюзиям, по неторопливому укладу семейной жизни. Как все-таки хорошо, когда у тебя есть муж. Ты можешь прижаться к нему в теплой постели, он всегда выслушает тебя и присмотрит за детьми, когда ты болеешь. Многие мелочи начинаешь ценить, только потеряв. Такова особенность человеческой натуры. Я ужасно скучала по нему, но мужественно преодолевала свою слабость. А Хелена (так звали пассию моего экс-супруга), недавно ставшая миссис Бимбо, теперь имела все, чего лишилась я. К несчастью для нее, она имела это в лице Роджера. К тому времени я уже сняла розовые очки и научилась смотреть правде в лицо. Я знала недостатки своего бывшего мужа, на которые раньше не обращала внимания. Да, конечно, он прекрасный танцор, с ним легко и удобно, а что дальше? Кто позаботится о ней, когда настанут трудные времена? Что будет, если она наконец поймет, что Роджер не только не способен написать сценарий, а в принципе не способен работать? Или ей все равно? Может быть, и так. Однако безразлично ей или нет, Роджер тем не менее был моим мужем, пусть и далеким от совершенства. Сейчас он принадлежал ей, а я осталась ни, с чем.

 Мне шел сорок первый год. Я наконец-то научилась укладывать волосы, посещала психоаналитика, который твердил, что я привлекательная, умная и красивая. У меня было двое детей, которых я обожала. Я купила себе четырнадцать ужасно дорогих атласных ночных рубашек. Я была готова. К чему именно — я не знала. Вокруг меня не было ни одного подходящего кандидата, если не считать мужей моих подруг, к которым я не приблизилась бы и на пушечный выстрел, хотя некоторые из них недвусмысленно давали мне понять, что не прочь поразвлечься. Все они были еще скучнее Роджера. Но на тот случай, если Прекрасный Принц вдруг появится на горизонте, я сделала все, чтобы не обмануть его ожиданий. Мои ноги были тщательно побриты, ногти — накрашены, к тому же я сбросила десять фунтов. Дети сказали мне, что с новой прической я похожа на Клаудиа Шиффер. Это лишний раз доказывает, что детская любовь творит чудеса. К Рождеству, спустя тринадцать месяцев после того рокового дня, как Роджер сел напротив меня в атласное кресло и сообщил свою великую новость, я настолько успокоилась, что даже перестала плакать втихомолку. Постепенно из моей памяти изгладились и черничная булка, и сам Роджер. Я полностью оправилась от потрясения. Настала пора свиданий и встреч. И новая жизнь, к которой я оказалась совершенно не подготовлена.

Комментарии