НеВозможно

НеВозможно

О книге

 Она – зрелая, преуспевающая светская женщина, хозяйка престижной парижской галереи, мать двух взрослых детей…

 Он – молодой, талантливый, но непризнанный художник, шалопай и бунтарь…

 За плечами каждого из них опыт прошлой жизни, судьбы близких людей. Линии жизни героев, казалось, никогда не смогут пересечься. Но есть сила, которая перечеркивает все правила, опрокидывает все доводы рассудка…


ГЛАВА 1

 Галерея «Сювери» в Париже занимала элегантный особняк XVIII века в предместье Сент-Оноре. Коллекционеры приезжали сюда по предварительной договоренности и через калитку в массивных воротах попадали во внутренний двор. В центральной части здания размещалась основная галерея, в левом крыле – офисы ее владельца Симона де Сювери. А справа располагалось современное крыло, пристроенное к галерее его дочерью. За домом раскинулся живописный сад со множеством скульптур, в большинстве – роденовских. Симон Сювери владел галереей уже более сорока лет. Его отец, Антуан, в свое время был одним из самых прославленных европейских коллекционеров, а Симон, прежде чем открыть галерею, занимался исследованием живописи Возрождения и голландских мастеров. Теперь к нему за консультациями обращались музеи всей Европы. Частным коллекционерам он внушал благоговение, а всем, кто был с ним знаком, – восхищение и отчасти страх.

 Симон де Сювери имел внушительную внешность. Высокий, могучего телосложения, с суровыми чертами лица и темными глазами, которые, казалось, пронизывали тебя насквозь. Жениться Симон не спешил. В молодости он был слишком занят созданием своего дела, чтобы тратить время на любовные похождения. Женился он поздно – в сорок лет, на дочери влиятельного американского коллекционера. Это был удачный, можно сказать – счастливый союз. Марджори де Сювери никогда напрямую не встревала в дела галереи, которая к моменту ее замужества уже прочно стояла на ногах. Она восхищалась плодами трудов своего супруга. Она любила его всем сердцем и страстно интересовалась всем, что он делает. Марджори была художница, но так и не научилась без сердечного волнения демонстрировать свои работы. Она писала изящные пейзажи и портреты и раздаривала их друзьям. По правде сказать, Симон имел слабость к ее работам, хотя в профессиональном отношении они его не впечатляли. Во всем, что касалось галереи, Симон был беспощаден и решителен. Воля у него была стальная, ум – острый, как алмаз, чутье – тонкое и безошибочное. И глубоко под всем этим скрывалось – и никогда не показывалось – нежное сердце. Точнее, так говорила Марджори. Хотя верили ей не все. С подчиненными он был справедлив, с клиентами – честен, а в погоне за ценными для галереи приобретениями – неутомим. Бывало, годы уходили на то, чтобы раздобыть какое-то конкретное полотно или скульптуру, но Симон никогда не останавливался на достигнутом. Точно так же, будучи холостым, он искал себе жену. А заполучив, хранил ее как величайшее сокровище – то есть держал при себе. В обществе он появлялся лишь тогда, когда это было необходимо – обычно это были приемы для клиентов в одном из флигелей здания.

 Обзавестись детьми они решились не сразу. Вообще-то, это было решение Симона, и ребенок появился только спустя десять лет после их бракосочетания. Зная, что Марджори жаждет детей, Симон наконец внял ее мольбам, а когда родилась дочка, а не сын, почти не огорчился. Когда родилась Саша, Симону было уже пятьдесят, а Марджори – тридцать девять. Саша сразу же стала для матери светом в окошке. Они были неразлучны. Марджори многие часы проводила с малышкой, они вместе смеялись, распевали песенки, играли в саду. Когда Саша пошла в школу и они оказались разлучены, Марджори почти что погрузилась в траур. Саша была очаровательным и ласковым ребенком. Темноволосая и смуглая, как отец, она обладала воздушной нежностью своей матери. Марджори была голубоглазой блондинкой с ангельским личиком и походила на мадонну с итальянских полотен. У Саши, как и у матери, были нежные черты лица, а волосы и глаза – темные, в отца, но в отличие от обоих родителей девочка была невысокая и хрупкая. Отец любил ее поддразнивать и называл ребенком в миниатюре. Но в характере у Саши не было ничего мелкого или слабого. Она оказалась наделена стальной волей, как отец, и теплотой и нежностью, как мать, и с ранних лет демонстрировала унаследованную от отца целеустремленность. Тот стал воспринимать дочь всерьез, лишь, когда ей исполнилось четыре или пять лет, и с тех пор говорил с ней только об искусстве. В свободные минуты он показывал дочери галерею, рассказывал о разных художниках, учил распознавать их кисть и показывал репродукции в альбомах. Едва она научилась писать, как он стал добиваться от нее не только правильного произношения, но и правильного написания имен знаменитых мастеров. Девочка не сопротивлялась, а, напротив, впитывала все, как губка, и бережно сохраняла в памяти каждую крупицу полученной от отца информации. Симон очень гордился дочкой. И все сильней любил жену, которая серьезно заболела через три года после рождения ребенка.

 Поначалу болезнь Марджори оставалась для всех загадкой и повергала в недоумение врачей. Втайне Симон надеялся, что причина носит психосоматический характер. Он не умел реагировать на людские хвори и немощи и считал, что все, что имеет физическую природу, может быть в конце концов преодолено. Но Марджори не только не могла справиться с болезнью, но и делалась слабее день ото дня. Лишь через год ей наконец был поставлен диагноз, для чего пришлось ехать в Лондон, а затем его подтвердили и нью-йоркские доктора. У нее оказалось редкое заболевание, поразившее нервную и мышечную ткань. Со временем должно было произойти полное разрушение легких и сердца. Симон не принял такого прогноза, а Марджори отреагировала на него стоически, старалась не жаловаться, проводила как можно больше времени – когда была в силах – со своим мужем и дочкой, а в промежутках отдыхала. Болезнь не сломила ее дух, но, как и предсказывали врачи, тело не устояло. К тому моменту, как Саше исполнилось семь, Марджори уже не вставала с постели, а в девять лет девочка лишилась матери. Симона, хотя его и предупреждали врачи, смерть жены повергла в оцепенение. Как и Сашу. Родители никак не готовили ее к этому неминуемому событию. И Саша, и Симон привыкли к тому, что Марджори живо интересуется всеми их делами и принимает участие в их жизни, даже будучи прикованной к постели. И внезапное осознание того, что ее больше нет, поразило их как молния и сблизило еще тесней. Теперь Саша стала занимать в жизни отца не менее важное место, чем его галерея.

 Саша росла, вбирая в себя искусство во всех мыслимых формах. Она жила им, была поглощена без остатка и обожала всеми фибрами души. Так же как и отца. К Симону она испытывала не меньшую преданность, чем он к ней. Еще будучи ребенком, она знала о галерее, о выставленных в ней непростых, замысловатых полотнах ничуть не меньше, чем любой из работающих здесь специалистов. Порой Симону казалось, что эта маленькая девочка разбирается в живописи куда тоньше, чем все его сотрудники, вместе взятые. Единственное, что его тревожило (и он этого не скрывал), – это то, что Сашей все больше овладевала страсть к современному искусству и модерну. В особенности его бесила современная живопись, и он не стеснялся называть ее мусором и наедине с дочерью, и при посторонних. Любви и уважения достойны были только старые мастера, никто больше.

 Как когда-то отец, Саша закончила Сорбонну и получила диплом магистра по специальности история искусств. Это была ее своеобразная лицензия. После этого она выполнила данное матери обещание, поехала в Нью-Йорк и защитила диссертацию в Колумбийском университете. Потом два года отработала интерном в Метрополитен-музее, на чем ее образование можно было считать завершенным. Все эти годы она часто наведывалась в Париж, иногда просто на выходные, а Симон при каждой возможности навещал ее в Нью-Йорке. Заодно он виделся со своими клиентами, ходил по американским музеям, посещал коллекционеров. Он не мог жить без дочери и использовал для встречи каждый повод. Больше всего на свете он хотел, чтобы Саша вернулась домой. Все годы, что она жила в Нью-Йорке, Симон проявлял повышенную раздражительность и нетерпимость к окружающим.

 Но чего Симон совсем не ожидал, так это появления в жизни дочери Артура Бордмана. Саша познакомилась с Артуром в первые дни своей аспирантуры в Колумбийском университете. Ей тогда было двадцать два. Не вняв протестам отца, уже через полгода она выскочила замуж. Поначалу Симон пришел в ужас от столь раннего замужества. Единственным утешением было обещание зятя перебраться в Париж, как только Саша закончит учебу и практику в Америке. Симон только что не заставил его поклясться кровью. Но он не мог не признать того, что его дочь счастлива, как никогда. С течением времени Симон убедился в том, что Артур хороший человек и самый подходящий муж для его дочери.

 Артуру Бордману было тридцать два года, на десять лет больше, чем Саше. Он окончил Принстон, а бизнес-администрированию учился в Гарварде. Теперь он занимал солидный пост в одном инвестиционном банке на Уолл-стрит, который – очень удобно – имел отделение в Париже. Почти сразу после женитьбы он начал прощупывать почву на предмет перевода в этот филиал на правах управляющего. Через год у молодых родился сын, Ксавье. А еще через два года – Татьяна. Но, несмотря на рождение детей, Саша не давала себе ни малейшего послабления в учебе. К счастью, оба ребенка появились на свет летом, когда у нее были каникулы. А потом ей стала помогать няня. Еще с детства, наблюдая, как отец управляет галереей, Саша научилась не бояться дел и забот. Ей нравилась ее насыщенная жизнь, а мужа и детей она просто обожала. Симон поначалу был не готов к роли дедушки, но очень скоро он всей душой привязался к своим очаровательным внукам.

 Каждую свободную минуту Саша проводила с детьми, пела им те же песни и играла в те же игры, что узнала от своей матери. Маленькая Татьяна была так похожа на бабушку, что Симона это поначалу пугало, но, когда девочка стала подрастать, он стал находить неизъяснимое удовольствие в том, чтобы просто сидеть и смотреть на копию своей незабвенной Марджори и вспоминать былое. Рано ушедшая Марджори будто вновь сошла на землю в облике своей внучки.

 Сразу после того, как Саша окончила стажировку в Метрополитен-музее, верный своему слову Артур перевез всю семью в Париж. В тридцать шесть лет он стал управляющим французским филиалом своего банка. Начальство доверяло ему так же безгранично, как и его собственная жена. В Нью-Йорке Саша работала в музее неполный рабочий день, а остальное время проводила с детьми. Теперь ей предстояла еще более напряженная жизнь. В Париже она собиралась работать в галерее отца. Она чувствовала себя готовой к полноценной работе. Симон согласился, что работать она будет до трех часов, с тем, чтобы оставалось время на детей. А еще надо будет уделять время мужу, знакомить его с парижской жизнью и сопровождать на светские мероприятия. Саша вернулась в Париж на коне, образованная, воодушевленная, бесстрашная и счастливая тем, что снова дома. Счастлив был и Симон – тем, что дочь вернулась и наконец будет работать с ним. Двадцать шесть лет ждал он этого момента, и вот он настал – к их обоюдной радости.

 На вид он оставался таким же суровым отцом, каким она его помнила с детства, но даже Артур заметил, что с возрастом характер у Симона стал мягче. Время от времени он даже балагурил с внуками, хотя в большинстве случаев их общение сводилось к тому, что дед подолгу молча сидел и с видимым удовольствием наблюдал за детьми. Симон никогда не умел общаться с малышами, даже с дочерью в раннем возрасте он всегда испытывал затруднения. К моменту их переезда в Париж ему было уже семьдесят шесть. И с этого времени у Саши началась по-настоящему самостоятельная жизнь.

 Первой заботой, которую надо было разрешить семье, было жилье. Симон потряс их тем, что решил эту проблему за них. Саша собиралась подыскать квартиру на Левом берегу. Казенная квартира в шестнадцатом округе была для их разросшейся семьи уже маловата. И Симон предложил освободить для них занимаемое им крыло дома, элегантный трехэтажный флигель, в котором он жил и до женитьбы, и в браке, и все последние годы. Он объявил, что ему не нужно столько места и тяжело подниматься по лестнице, что показалось Саше совсем неубедительным. Отец до сих пор мог совершать бесконечные пешие прогулки. Тем не менее он настоял на том, чтобы переселиться в другое крыло, причем на верхний этаж, где раньше располагались конторские помещения и хранилище. Не давая никому опомниться, он принялся за ремонт, вставил чудесные мансардные окна и приобрел занятное электрическое кресло-каталку, автоматически поднимающееся и спускающееся по лестнице, чем привел в восторг внуков, тут же вознамерившихся опробовать технику в деле. Дети с восторгом катались по лестнице, а дед с умилением шагал рядом на своих старческих ногах. Саша помогала ему с ремонтом и оформлением интерьера, и ей пришла в голову одна мысль, которая отцу сразу не понравилась. Она давно вынашивала этот план, но до сих пор он казался ей неосуществимым. Она решила расширить галерею – включить в нее раздел современного искусства. Для этой затеи идеально подходило крыло, использовавшееся раньше под второе хранилище, через двор от той части дома, где были служебные помещения и новое жилье отца. Правда, это означало бы уменьшить площади под хранение, но она уже сговорилась с архитектором относительно постройки наверху удобных стеллажей и стоек. При первом упоминании о продаже работ современных художников Симон взвился. Он не станет уродовать галерею и поганить ее благородное имя, продавая хлам, который так нравится Саше. И вообще, у всех этих так называемых художников нет и намека на талант. Чтобы его уломать, потребовался почти целый год ожесточенных споров.

 И только когда Саша пригрозила уйти из галереи и открыть свой салон, Симон наконец согласился, правда, с большой неохотой и ворчанием. Саша, хоть и в несколько смягченном варианте, не уступала отцу твердостью характера и упорно стояла на своем. Едва достигнув согласия с Симоном, она перестала принимать своих художников в общей галерее, где ее отец был с ними так непочтителен. Спустя год после переезда в Париж она торжественно открыла в галерее отдел современного искусства. И, к удивлению отца, стала получать неизменно хвалебные отклики – и не просто потому, что была Сашей де Сювери, а потому, что имела безошибочное чутье на хорошее, настоящее современное искусство – точно так же, как и ее отец в отношении других эпох.

 Примечательно то, что Саша одинаково хорошо разбиралась и в том, и в другом. Она отлично знала то, чем торговал отец, и столь же блестяще разбиралась в самых современных работах. К тридцати годам, то есть через три года после открытия своего отделения галереи, она превратила его в самое значительное собрание произведений современного искусства в Париже, а может быть, и во всей Европе. При этом она получала от своей работы подлинное наслаждение. И от жизни. Как и ее драгоценный Артур. Тот восхищался усилиями жены, поддерживал ее в каждом начинании, в каждом решении, в каждом вложении средств – даже больше ее отца, который хоть и уважал интересы и познания дочери, но относился к сфере их приложения весьма скептически. Но он не отрицал того факта, что ей удалось вдохнуть в галерею новую жизнь, причем исполнить это с блеском.

 Артур приходил в восторг от того, насколько разная у них с женой работа. Он восхищался ее умением представить живопись как выражение радости жизни, а шутовство ее любимых авторов его забавляло. Какой контраст с сухарями-банкирами, с которыми имел дело он! Артур сопровождал жену во многих поездках по городам, куда она ездила знакомиться с новыми художниками, а посещение художественных выставок стало его любимой формой досуга. Свой трехэтажный флигель они превратили в своеобразный музей современного искусства. А работы, которые Саша продавала в своей части галереи, были куда более доступны по цене, нежели полотна старых мастеров в галерее отца. Семейный бизнес процветал.

 Саша управляла своей частью дела уже восемь лет, когда прозвучал первый тревожный звонок. Банк, в котором Артур уже был партнером, стал настаивать на его возвращении в Штаты на место управляющего. Проблема возникла, когда двое других партнеров погибли при крушении частного самолета, и теперь руководство банка сходилось в том, что лучшей кандидатуры на место управляющего, чем Артур, не найти. По сути дела, другой кандидатуры вообще не было, и у Артура не было никакой возможности отказаться. Карьера для него была не менее важна, чем для Саши, к тому же работа Артура оплачивалась весьма щедро. Надо было возвращаться в Нью-Йорк.

 Объясняясь с отцом, Саша обливалась слезами, да и у того глаза были на мокром месте. Все тринадцать лет супружества Артур поддерживал ее во всех начинаниях, и теперь настал ее черед стать ему поддержкой. Она была готова. Не просить же его бросить карьеру ради нее, чтобы она могла остаться со своей галереей и со своим отцом, который, нельзя отрицать, начал заметно сдавать. Саше было уже тридцать пять лет, а Симону – восемьдесят пять, хотя он и держался молодцом. Им еще повезло, что Артуру удалось столько лет проработать в Париже без ущерба для его карьеры. Но теперь настала пора ему ехать на родину, а вместе с ним – и Саше.

 Саша оказалась верна себе. Не прошло и полутора месяцев, как она выдала новую идею. До переезда в Нью-Йорк оставался месяц. Поначалу она ошеломила отца своим предложением. Он воспротивился всей душой – точно так же, как когда она затевала свою галерею. Но теперь она не прибегала ни к каким угрозам. Она умоляла. Ей пришла в голову идея открыть филиал галереи в Нью-Йорке, причем по обоим направлениям, классике и современному искусству. По мнению отца, это была бредовая затея. Галерея «Сювери» была самой респектабельной в Париже, к ним ежедневно обращались многие американские ценители искусства. И даже музеи всего мира. Объективно говоря, никакой необходимости открывать филиал в Нью-Йорке не было, если не считать того, что Саша теперь будет жить там, жаждет помогать отцу и дальше и по-прежнему любит свою галерею, которой отдано уже девять лет жизни.

 Это был для них поворотный момент. Артур воспринял предложение жены с восторгом и целиком встал на ее сторону. В конечном итоге именно он и уговорил тестя, хоть Симон до последнего оставался убежден в безумии всей затеи. Саша предложила начать проект на свои деньги, Артур тоже хотел поучаствовать. Но в конце концов деньги дал отец – как всегда. Сразу по прибытии в Нью-Йорк она нашла для семьи квартиру на Парк-авеню, а для галереи «Сювери, Нью-Йорк» – каменное здание на Шестьдесят четвертой улице, между Мэдисон и Пятой авеню. И, как бывало всегда, когда Саша что-то задумывала, а потом вкладывала в осуществление затеи всю энергию и упорство, план удался на славу. Приезжавший несколько раз отец признал, что место для галереи она нашла идеальное. А на торжественном открытии спустя девять месяцев Симон был преисполнен гордости. Саша была героиней нью-йоркской богемы. В тридцать пять лет она уже входила в число самых влиятельных мировых торговцев произведениями искусства, одним из которых был и ее отец, и только что вошла в состав правления музеев Метрополитен и Современного искусства, что было невероятно почетно.

 Ксавье и Татьяне уже исполнилось двенадцать и десять. Ксавье любил рисовать, а Татьяна при каждом удобном случае брала в руки фотоаппарат и втихаря делала уморительные снимки взрослых. Внешне она была как маленький эльф, а Ксавье пошел в отца, только иссиня-черные волосы унаследовал от матери и деда. Красивые и ласковые дети, и оба говорили на двух языках. Родители решили отдать их в лицей в Нью-Йорке, а Татьяна только и говорила о том, чтобы вернуться в Париж. Она скучала по друзьям. Зато Ксавье без колебаний сделал выбор в пользу Нью-Йорка.

 Два года пролетели как на одном дыхании. Саша с упоением занималась галереей. Она часто летала в Париж, не реже двух раз в месяц. Иногда садилась на «Конкорд», летела к отцу и успевала в тот же день вернуться в Нью-Йорк, к мужу и детям. А летом она неизменно привозила детей во Францию. Навещала отца на вилле, которую он уже много лет снимал на Сен-Жан-Кап-Ферра, а сама с детьми жила в Эден-Роке. Симон обожал внуков, но в больших дозах они его утомляли. И хотя Саше не хотелось в том признаваться, отец сильно постарел. Ему уже исполнилось восемьдесят семь, и силы были уже не те.

 Хочешь не хочешь, но надо было задуматься о том, как Саша будет одна управляться с делами. Она пока с трудом себе представляла, что может остаться без отца, но Симон был реалистом. Он прожил долгую жизнь и не боялся отойти от дел. Работники у него были хорошо обучены. Придет время, и Саша сможет жить там, где ей будет удобней, в Париже или Нью-Йорке, а дела за нее там или тут будут вести другие. Конечно, придется бывать в обеих галереях и регулярно летать через океан, но выбор места жительства остается за ней – спасибо опыту и дальновидности отца. В обоих отделениях у них работали первоклассные специалисты. И все же домом для нее по-прежнему был Париж, хотя жить и работать в Нью-Йорке Саше нравилось. Теперь уже не было никаких сомнений, что Артур слишком погружен в дела банка, чтобы жить где-то, кроме Нью-Йорка. И пока он не выйдет на пенсию, они будут жить в Нью-Йорке. Хорошо еще, что Симон пока был в силах управлять французским отделением фирмы. И это – в восемьдесят семь лет! Он по-прежнему был неподражаем, хотя уже и начал сдавать. И несмотря на это, а может, как раз по этой причине, когда он в восемьдесят девять лет скончался, Саша была потрясена. Она словно бы и не представляла себе, что отец не вечен. Симон умер так, как и хотел. Обширный инфаркт за рабочим столом. Врачи сказали, он умер мгновенно. Причем сделал это сразу после подписания серьезного контракта с одним голландским коллекционером.

 Вечером того же дня потрясенная Саша вылетела в Париж. Она бесцельно ходила по галерее, не в силах поверить, что отца больше нет. Похороны прошли солидно и с достоинством. Был даже президент Республики, не говоря уже о министре культуры. Пришли воздать должное покойному все сколько-нибудь значительные фигуры из мира искусства. Приехали его друзья, заказчики, зять и внуки. В холодный ноябрьский день Симона похоронили на кладбище Пер-Лашез в двенадцатом округе, на восточной окраине Парижа. Неподалеку покоились Виктор Гюго, Пруст, Бальзак и Шопен – подходящая компания.

 Месяц Саша пробыла в Париже, приводя в порядок дела и разбирая вещи отца. Она могла уехать и раньше, но не находила в себе сил покинуть дом, где столько лет жил и работал ее отец. Когда она вернулась в Нью-Йорк, то все еще чувствовала себя опустошенной. Рядом с ее горем украшенные к Рождеству улицы и витрины магазинов смотрелись вызывающе. Это был тяжелый и нескончаемо длинный год. Но, несмотря на все, оба отделения галереи процветали. Следующие годы прошли в мире, счастье и плодотворной работе. Саша скучала по отцу, но постепенно пустила корни в Нью-Йорке, да и дети подросли. И, как и прежде, она дважды в месяц летала в Париж и следила за работой галереи.

 Прошло восемь лет со дня смерти отца. Оба отделения галереи прочно стояли на ногах и были одинаково успешны. В пятьдесят семь Артур собирался выйти на пенсию. Он сделал солидную, плодотворную карьеру, но, как он тайком признавался жене, работа ему наскучила. Ксавье уже было двадцать четыре, он жил и работал художником в Лондоне, выставляя свои работы в небольшой галерее в Сохо. Саше его работы нравились, но они еще не дотягивали до уровня ее галереи. Материнская любовь не была слепа настолько, чтобы не видеть, что Ксавье еще надо многому научиться. Он был несомненно талантлив, но ему недоставало мастерства. Зато он безраздельно отдавался работе. Обожал лондонский мир искусства, частицей которого был, и Саша гордилась сыном. Она была уверена: настанет день, и Ксавье станет большим художником. И надеялась, что она еще успеет выставить его работы у себя в галерее.

 Четыре месяца назад Татьяна окончила Университет Брауна, защитив диплом по искусствоведению и фотографии, и только что получила место третьего ассистента известного нью-йоркского фотографа. Ее функции сводились к тому, чтобы менять пленку в его камере, варить кофе и подметать полы в студии. Мать успокаивала ее тем, что так все начинают. Никого из детей работа в ее галерее не привлекала. Они соглашались, что она делает замечательное дело, но хотели сами решать, как жить и чем заниматься. Только теперь Саша в полной мере оценила то, чему научил ее отец, какие возможности перед ней открыл и как постепенно ввел ее в свой бизнес. И она жалела, что не сможет передать эти богатства своим детям.

 Иногда она думала, что со временем Ксавье захочет работать с ней в галерее, но пока это казалось маловероятным. Сейчас, когда Артур заговорил о выходе на пенсию, она физически ощутила, как ее тянет назад в Париж, где остались ее корни. Она любила Нью-Йорк, бешеный темп и накал его жизни, но дома ей всегда дышалось легче. Домом для нее оставался Париж, несмотря на половину американской крови и на шестнадцать лет из сорока семи, проведенные в Нью-Йорке. В душе она по-прежнему была француженка. Артур против переезда в Париж не возражал, и в ту осень они стали планировать его всерьез.

 Стоял октябрь, последние теплые деньки. Саша просмотрела полотна, которые галерея планировала продать одному бостонскому музею. Работы старых мастеров хранились в особняке на двух верхних этажах. На втором и третьем висели современные полотна, составлявшие славу галереи. А Сашин кабинет приютился в дальнем углу первого этажа.

 Пройдясь по верхним этажам, она спустилась к себе, сунула в портфель нужные бумаги и обернулась на сад скульптур, куда выходило окно ее кабинета. Как и вся коллекция современного искусства, сад служил наглядным отражением художественного вкуса хозяйки. Она любила смотреть на расставленные в нем скульптурные композиции, особенно когда выпадал снег. Но сейчас до снега было еще месяца два. Она взяла в руки пухлый портфель. На следующей неделе ее в галерее не будет. Утром в воскресенье она летит в Париж. Как и восемь лет назад, когда умер отец, она по-прежнему каждые две недели совершала эти рутинные поездки. И в Нью-Йорке, и в Париже она реально занималась делами, и постоянные перелеты давно стали привычным делом. Это было несложно. У нее сложился свой круг – друзья, клиенты, причем в обоих городах. И в Париже, и в Нью-Йорке Саша чувствовала себя одинаково уверенно.

 Она уже собралась выходить из кабинета и размышляла о предстоящих выходных, когда раздался звонок. Это был Ксавье, он звонил из Лондона, где, судя по часам, была уже полночь. При звуке его голоса Саша улыбнулась. Она обожала обоих детей, но в определенном смысле сын был ей ближе. С ним ей всегда было проще. Татьяна же, напротив, была ближе к отцу, да и характер у нее был не сахар – в деда. Она с детства отличалась твердым и бескомпромиссным нравом и в отличие от брата с трудом шла на уступки. Ксавье с матерью были родственные души – одинаково нежные, добрые, всегда готовые простить близкого человека или друга. У Татьяны отношения с жизнью и людьми были более суровые.

 – Я боялся, ты уже ушла, – сказал Ксавье. Саша прикрыла глаза и представила себе лицо сына. Очаровательный ребенок давно превратился в красивого молодого человека.

 – Я как раз выходила. Ты меня в дверях поймал. А что ты делаешь дома в пятницу вечером? – Она знала, что у Ксавье в Лондоне напряженная светская жизнь, к тому же он имел слабость к хорошеньким женщинам. Их у сына было множество. Мать это всегда забавляло, она то и дело его поддразнивала на этот счет.

 – Я только вошел, – пояснил он, не желая уронить репутацию.

 – Один? Ты меня разочаровываешь, – рассмеялась она. – Но вечер-то хоть хорошо провел?

 – Ходили с приятелем на вернисаж, потом ужинали. Все перепились, начали хулиганить, и я решил, пока нас полиция не забрала, двинуть домой.

 – Весело! – Саша опустилась в кресло и выглянула в окно. Как же она соскучилась по своему мальчику! – Чем же вы там занимались, что испугались ареста? – Ксавье хоть и питал слабость к женщинам, но его подружки обычно были существа безобидные и ручные. Он был просто молодой человек, любящий хорошо провести время, и временами вел себя совсем по-мальчишески, задорно и весело. Это давало его сестре повод то и дело называть себя более респектабельной и солидной особой, а возлюбленных брата она неизменно критиковала. И не упускала случая заявить об этом не только матери, но и брату, который тут же кидался их защищать.

 – На вернисаже я был с одним знакомым художником. Он малость чокнутый, но художник классный. Надо бы вас при случае познакомить. У него потрясающие абстрактные композиции. Сегодня был удачный вечер, хотя мой друг иного мнения. Ему это все быстро наскучило, и он напился. А потом усугубил, уже за ужином. – Ксавье обожал звонить матери и рассказывать о своих друзьях. Секретов от нее у него не было. А Сашу всегда забавляли рассказы о его похождениях. Сын уже несколько лет жил самостоятельно, но Саша все равно очень по нему скучала.

 – Могу себе представить, – прокомментировала она со смехом. – Наверное, это было уморительно?

 – Да уж, это точно. Он очень веселый. Представляешь, ма, пока мы в баре сидели, он снял штаны. Самое смешное, что никто этого не заметил, пока он не стал приглашать какую-то девчонку танцевать. Думаю, он и сам успел об этом забыть, и вдруг выходит на середину зала в трусах. Представляешь, какая-то старушка его сумочкой огрела! Так он и ее стал звать танцевать и даже пару раз крутанул вокруг себя. В жизни ничего смешнее не видел. Бабушка от горшка два вершка, а туда же – всю дорогу его сумочкой лупила. А танцует он – загляденье! – Саша слушала и смеялась, представляя себе юношу в трусах, танцующего с воинственной старушкой. – Он был с ней так учтив, мы все со смеху помирали. Но тут бармен пригрозил вызвать полицию, и пришлось его везти домой к жене.

 – Так он женат? – изумилась Саша. – Сколько же ему лет?

 – Он старше меня, мам. Ему уже тридцать восемь, и у него трое детей. Славные ребята. Да и жена симпатичная.

 – А где же была она? – В голосе Саши слышалось явное неодобрение.

 – Она терпеть не может ходить по кабакам, – небрежно бросил Ксавье. В Лондоне у него не было друга ближе Лайама Эллисона. Это был серьезный художник, но человек легкий, с фантастическим чувством юмора и страстью к розыгрышам и всевозможным проказам.

 – Это нетрудно понять, – сказала Саша. – Не думаю, что мне бы понравилось ходить по ресторанам с мужем, который публично раздевается и танцует со старушками.

 – Именно так мне и было сказано, когда я доставил его домой. Я еще уйти не успел, а он уже отрубился на диване. Мы с его женой пропустили по стаканчику, и я уехал. Она славная.

 – Надо думать! Кто еще станет все это терпеть? Он не алкоголик? – Саша заговорила серьезно, ее встревожил рассказ сына. Вряд ли, чтобы этот Лайам мог быть подходящим другом для Ксавье. Чему он может его научить?

 – Нет, не алкоголик, – рассмеялся Ксавье. – Просто он заскучал и заключил со мной пари, что, если снимет брюки, никто этого и не заметит, по крайней мере в течение часа. Так никто и не замечал, пока его танцевать не потянуло.

 – Надеюсь, ты-то в штанах сидел? – Теперь Саша говорила как мать, и Ксавье рассмеялся. Ои ее боготворил.

 – Успокойся, в штанах. И Лайам обозвал меня трусом. Он сказал, что поднимет ставку вдвое, если я тоже разденусь. Но я не поддался.

 – И на том спасибо. Ты меня утешил. – Она взглянула на часы. В шесть они должны были встретиться с Артуром, а сейчас уже десять минут седьмого. – Извини меня, Ксавье, но я уже десять минут как должна быть дома, меня папа ждет. А сразу после ужина мы едем за город, в Саутгемптон.

 – Я так и думал. Наудачу позвонил.

 – И правильно сделал. Как выходные проводишь? – Она любила быть в курсе его дел, как и дел Татьяны, хотя та общалась с матерью реже. У дочери был тот период, когда хочется пошире расправить крылья. И она теперь чаще звонила отцу, чем матери. Саша не слышала ее с прошлой недели.

 – Да ничего особенного не запланировано. Погода у нас стоит гнусная, я думал, может, поработаю немного.

 – Хорошо. Я в воскресенье лечу в Париж. Как доберусь – позвоню. Найдется время навестить меня на неделе?

 – Не исключено. Вечером в воскресенье созвонимся. Удачных выходных. И папе привет передай.

 – Передам. Я тебя люблю. И скажи своему приятелю, чтобы в другой раз штанов не снимал. Вам еще повезло, что вас в участок не забрали. За нарушение общественного порядка, неприличное поведение в общественном месте… да просто за то, что слишком веселились. – Она знала, что Ксавье умеет провести время. По-видимому, Лайам ему в этом не уступал. Она уже как-то о нем слышала от сына, его друг хотел показать ей свои работы. Когда-нибудь она их посмотрит, хотя времени у нее никогда не хватает. Вечно куда-то надо бежать, а бывая в Лондоне, она едва успевает повидаться с теми художниками, кого уже представляет, и, конечно, с сыном. Она просила, чтобы Лайам прислал ей свои картины на слайдах, но он так и не удосужился этого сделать, из чего Саша заключила, что либо он не серьезен в своих намерениях, либо не чувствует себя готовым к показу. Как бы то ни было, судя по рассказу Ксавье, это какой-то экстраординарный тип. Таких среди ее клиентов уже было несколько, и Саша вовсе не жаждала пополнять эту коллекцию, каким бы интересным человеком его ни считал Ксавье. Куда легче было иметь дело с художниками серьезными, думающими о карьере и ведущими себя как взрослые люди. Сорокалетние балбесы, снимающие штаны на публике, – одна головная боль, уж без них она вполне обойдется. – Созвонимся, Ксавье!

 – Я тебе в Париж позвоню. Пока, мам, – бодро попрощался Ксавье и положил трубку. Саша улыбнулась и помчалась домой. И так уже Артуру пришлось ждать, а ей еще ужин готовить. Но поговорить с сыном было приятно. Она в спешке покидала галерею, на ходу прощаясь с сотрудниками, потом остановила такси и поехала домой, но мысли ее были с сыном.

 Артур ждал ее дома, им хотелось поскорей уехать из города. В пятницу на дорогах всегда жуткие пробки, правда, к тому времени, как они поужинают, машин будет поменьше. Погода стояла роскошная. Уже октябрь, а все еще тепло и сухо. Саша откинулась на спинку сиденья и на минуту прикрыла глаза. Неделя выдалась длинная, она устала.

 Квартиру, куда она сейчас ехала, уже давно пора сменить, – подумала Саша в который раз. Они жили в ней уже двенадцать лет, с того дня, как приехали из Франции. Сейчас, когда дети разъехались, квартира казалась пустой и слишком просторной. Саша все пыталась уговорить Артура продать это жилье и купить квартиру поменьше на Пятой авеню, с видом на парк. Но поскольку встал вопрос о переезде в Париж, смысл в замене жилья отпал, и они решили подождать. Если переезд состоится, в Нью-Йорке им понадобится лишь временное жилье. В кои-то веки в их жизни должны были наступить какие-то изменения. Это ощущение предстоящих перемен появилось у Саши с того момента, как Татьяна получила диплом и обзавелась своим жильем. Теперь, когда дети разлетелись из гнезда, в жизни Саши образовалась пустота. Но стоило ей пожаловаться, как Артур начинал ее поддразнивать и говорил, что она – одна из самых занятых женщин в Нью-Йорке. И все же по детям Саша очень скучала. Они всегда были неотъемлемой частью ее жизни, и теперь, случалось, на нее накатывала тоска, жизнь, казалось ей, лишилась главного смысла. Хорошо еще, что они с Артуром всегда любили путешествовать, им всегда нравилось проводить время вдвоем. За двадцать пять лет супружества их любовь нисколько не угасла. Напротив, они словно стали ближе и дороже друг другу, если это, конечно, было возможно. Их взаимная привязанность год от года росла и крепла.

 Как Саша и думала, муж уже ждал ее дома. Он еще не снял белой сорочки, в какой был на работе, только рукава завернул. Пиджак был небрежно брошен на спинку кресла. Артур уже начал собирать сумку для поездки за город. У них был свой домик в Саутгемптоне, на море. Ужин Саша решила соорудить на скорую руку – холодную курятину с салатом. Они любили выезжать попозже, когда схлынет основной транспортный поток, иначе это путешествие превращалось в пытку.

 – Как день прошел? – поинтересовался Артур, целуя ее в макушку. Саша обычно собирала волосы в пучок, другой прически она не признавала. Только на уик-энд, в Саутгемптоне, она заплетала длинную косу. Она любила старые вещи – вытертые джинсы, застиранные свитера, линялые футболки – и испытывала облегчение оттого, что можно хоть в эти дни не думать, что надеть. Артур обычно играл в гольф или гулял по берегу – В юности он был отличный яхтсмен и научил этому искусству детей. А еще они любили играть в теннис. Саша много времени проводила в саду или забиралась на диван с книжкой. Старалась забыть о работе, хотя иногда привозила с собой кое-какие деловые бумаги.

 Как и городская квартира, загородный дом теперь стал для них велик, но здесь это воспринималось легче. Саша представляла себе, как в один прекрасный день этот дом наполнится голосами внуков, а дети станут приезжать сюда с друзьями. Этот дом всегда казался ей живым, может быть, благодаря виду на океан. А городская квартира теперь была унылой и мертвой.

 – Прости, что опоздала, – извинилась она, целуя мужа, и поспешила на кухню. – Уже в дверях была, а тут Ксавье позвонил.

 – Что сказал?

 – По-моему, он был навеселе. Как раз вернулся из кабака, где гулял с одним из своих хулиганистых приятелей.

 – Не с женщиной? – удивился Артур.

 – Нет, с каким-то художником. И представляешь, снял при всех штаны.

 – Ксавье? – опешил Артур.

 – Да нет, этот его приятель. Очередной художник-сумасброд. – Она покачала головой и стала выкладывать курицу на блюдо.

 Артур стоял рядом и болтал о том о сем, а она накрывала ужин на кухонном столе, с красивыми льняными салфетками, на красивых тарелках. Ей нравилось его ублажать, он это знал и не забывал делать ей комплименты.

 – Что-то у тебя сегодня портфель больно пухлый, – заметил он и стал накладывать салат. Вид у Артура был умиротворенный. Он обожал проводить выходные на море. Это было святое дело для них обоих. Никакие заботы не должны были вмешиваться в их воскресные планы, если, конечно, кто-то не заболевал или не случалось чего-то непредвиденного. Во всех остальных случаях, в любую погоду, около семи часов они уже мчались по шоссе в Саутгемптон.

 – Я в воскресенье лечу в Париж, – напомнила Саша. Они съели салат, и Саша положила мужу кусок курятины, заблаговременно приготовленной кухаркой.

 – Совсем забыл. Долго пробудешь?

 – Дня четыре. Может, пять. К следующим выходным буду дома.

 Они вели ничего не значащую беседу, как люди, давно женатые и привыкшие быть вместе. Не говорилось ничего важного, им просто хорошо было вдвоем. Артур рассказал о чьей-то отставке и о незначительной сделке, которая пошла не по плану. Она – о новом художнике, чьи интересы они взялись представлять, молодом и необычайно талантливом бразильце. Еще сказала, что Ксавье обещал вырваться к ней в Париж. Ему это всегда удавалось, ведь он был сам себе хозяин – в отличие от сестры, целиком зависевшей от своего шефа-фотографа. Тот любил работать допоздна, а если и выдавалось свободное время, Татьяна предпочитала проводить его с друзьями. Впрочем, она же была моложе брата на два года и еще не вышла из стадии борьбы за свою независимость.

 – Кто у него подружка на эти выходные? – со смешком спросил Артур. Он хорошо знал сына, не хуже, чем Саша. Она улыбнулась ему и в который раз отметила про себя, что он по-прежнему хорош собой. Высокий, поджарый, в хорошей форме, с точеными чертами лица и мужественным подбородком. Саша влюбилась в него в тот миг, как он только появился в ее жизни. А теперь любила еще сильней. Она отдавала себе отчет в том, как ей повезло в жизни. Многие ее нью-йоркские подруги успели развестись, две из них и овдоветь, и им так и не удалось найти себе нового спутника жизни. При каждом удобном случае Саше говорили, что она везучая. Она и сама это знала. С первой встречи Артур стал мужчиной ее жизни.

 – В последний раз, когда я спрашивала, это была какая-то натурщица, которую он подцепил на занятиях по рисунку, – усмехнулась Саша. Среди друзей и родных Ксавье слыл отъявленным ловеласом, вокруг него вечно вились толпы воздыхательниц, да он и сам не мог устоять перед красивой женщиной. Ксавье был необычайно хорош собой, к тому же приятный человек, и женщины находили его неотразимым. – Я уже давно перестала спрашивать, как их зовут, – продолжала Саша, убирая со стола. Муж с нежной улыбкой следил за ее движениями. Она сложила посуду в посудомоечную машину. В последнее время они жили по-холостяцки и настоящие семейные застолья устраивали, только когда приезжали дети. А так ужинали чем-нибудь легким на кухне. Это было намного проще.

 – Я тоже не спрашиваю Ксавье, как зовут его подружек, – рассмеялся Артур. – Всякий раз, как я называл очередную из них по имени, попадал впросак: оказывалось, что после этой девицы у него их перебывало уже штук пять. Теперь умнее стал. – Артур пошел переодеваться. Надел мягкие брюки защитного цвета и удобный старый свитер. Саша последовала его примеру.

 Спустя двадцать минут они были готовы к выходу. Поехали на Сашином джипе. Она не стала избавляться от этой машины с отъездом детей, это был самый удобный транспорт для перевозки картин, которые ей иногда приходилось забирать у молодых художников. Сейчас она загрузила на заднее сиденье кое-какую еду и две сумки с одеждой для себя и мужа. Одежду для отдыха они оставляли в Саутгемптоне, поэтому обычно ездили налегке. Сегодня Саша взяла с собой и чемодан для поездки в Париж, и свой раздутый от бумаг портфель. В аэропорт надо было ехать в воскресенье рано утром, прямо из Саутгемптона. Она выбрала утренний рейс, чтобы прилететь в Париж в разумное время. Иногда Саша летала ночным рейсом, но на этот раз спешки не было, и она выбрала ранний рейс, хоть и не хотелось бросать Артура одного на воскресенье.

 К десяти часам они уже были на месте, и Саша с удивлением поняла, как она устала. Как всегда, за рулем был Артур, ей даже удалось вздремнуть в дороге, и теперь она была рада возможности лечь спать раньше обычного. Но сначала они сидели на веранде и смотрели на океан в лунном свете. Было тепло, даже душно, а небо усеяно звездами. Едва коснувшись головами подушек, оба погрузились в блаженный сон.

 Как часто бывало, когда они выезжали за город, утро Саша с Артуром отметили бурным сексом. Потом долго лежали обнявшись. С годами их взаимное влечение ничуть не ослабло, напротив – привычка быть вместе и глубокая привязанность сделали его острее и жарче. Потом Артур прошел вслед за ней в ванную и, пока она лежала в теплой воде, мылся под душем. Она обожала эти неспешные утренние часы в Саутгемптоне. После этого они спустились на кухню, и Саша приготовила завтрак, а потом была долгая прогулка по берегу. День выдался чудесный, теплый и солнечный, без намека на ветер. Первая неделя октября. Скоро осень задует холодами, но пока еще солнечно и тепло.

 Вечером в субботу Артур повел ее ужинать в небольшой итальянский ресторанчик, который они оба обожали. После ужина они опять сидели на веранде, пили вино и вели беседу. Жизнь была прекрасна и безмятежна. Спать в тот вечер они легли рано, ведь Саше предстояло встать на заре и ехать в аэропорт. Ей, как всегда, не хотелось оставлять мужа, но короткие разлуки уже стали для них делом привычным. Четыре, пять дней вдали друг от друга воспринимались как одно мгновение. Саша прижалась к мужу, и так, тесно обнявшись, они и уснули. Встать ей надо было в четыре, в пять выехать, чтобы к семи часам быть в аэропорту – самолет на Париж вылетал в девять. На место она прибудет в девять вечера по местному времени, к одиннадцати доберется домой и сумеет нормально выспаться перед рабочим днем.

 В четыре прозвенел будильник. Саша сразу проснулась, прихлопнула кнопку будильника, обняла Артура и нехотя поднялась. На цыпочках в темноте прошла в ванную, надела джинсы и черный свитер. На ноги – старые удобные мокасины. Она уже давно перестала наряжаться в полет. На первом месте были соображения удобства. Обычно в полете ей удавалось поспать. Саша долго стояла над Артуром, потом наклонилась и ласково поцеловала в макушку, стараясь не разбудить. Тот все равно шевельнулся и улыбнулся сквозь сон. Потом прищурился, расплылся шире и притянул ее к себе.

 – Любимая моя, – прошептал он сонным голосом. – Поскорей возвращайся. Я буду скучать. – Он всегда говорил ей что-то нежное, за что она любила его еще сильнее. Она поцеловала его в щеку и укутала одеялом – как всегда делала детям.

 – Я тебя тоже люблю, – прошептала она в ответ. – Спи. Как долечу – позвоню. – Она всегда звонила, когда самолет приземлялся. В этот раз это произойдет еще до его отъезда в город. Саша с новой силой пожалела, что уезжает.

 Как будет славно, когда после отставки Артур сможет всюду ездить с ней вместе! С этой обнадеживающей мыслью Саша притворила за собой дверь и вышла из дома. Такси она заказала еще накануне. Водитель уже ждал. Она отметила про себя, что, как она и просила, он не стал звонить в дверь. Саша сказала, в какой аэропорт и к какому рейсу ее везти, и сидела, улыбаясь своим мыслям. Она прекрасно осознавала, как благосклонна к ней судьба. Счастливая женщина, благополучная жизнь, любящий муж, которого она тоже любит всем сердцем, двое замечательных детей и две галереи, которые всю жизнь приносят ей радость и солидные средства к существованию. Чего еще желать? Саша де Сювери понимала, что у нее есть все.

Комментарии