Голос сердца

Голос сердца

О книге

 Автор популярного телесериала Билл Тигпен пишет сценарии, в которых герои совершают непредсказуемые поступки. Но вскоре и в его собственной жизни все решительно меняется. Увлечение очаровательной Адрианой неожиданно для него самого перерастает в глубокое, всепоглощающее чувство. Адриана добра, хороша собой, но у нее есть муж, который ее бросил, не желая признавать себя отцом ее ребенка. Как всегда, жизнь оказалась затейливее и сложнее любой фантазии. Сумеют ли влюбленные разрешить свои проблемы и найти свое счастье?


Глава 1

 Тишину кабинета нарушало стаккато старой пишущей машинки. В углу, где работал Билл Тигпен, висело облачко голубоватого дыма. На столе пластиковые чашки с кофе в опасной близости к краю стола, полные пепельницы. Сдвинутые на темя очки, напряженное лицо, голубые глаза, вчитывающиеся в текст. Скорее, скорее… Взгляд через плечо на неумолимо тикающие настенные часы… Билл печатал, словно понукаемый таящимися где-то рядом демонами. Его седеющие каштановые волосы были в беспорядке, доброе, исполненное благородства лицо гладко выбрито. Он не был красивым мужчиной в прямом смысле этого слова, но производил впечатление человека сильного, привлекательного, достойного внимательного взгляда, человека, с которым хочется общаться. Но, конечно, не сейчас, когда он стонал, вновь и вновь поглядывая на часы, и заставлял свои пальцы еще быстрее бить по клавишам машинки. Наконец наступила тишина. Быстро сделав несколько исправлений ручкой, он вскочил и сгреб то, над чем работал на протяжении семи часов, с пяти утра. Скоро час дня… скоро эфир… Он пулей пролетел по кабинету, рывком распахнул дверь, пронесся мимо стола секретарши, словно бегун на олимпийской дистанции, стремглав промчался по холлу, стараясь не наталкиваться на людей, не обращая внимания на удивленные взгляды и Дружеские приветствия, затем постучал в дверь и, когда она слегка приоткрылась, просунул пачку листов с только что внесенными исправлениями.

 Это была знакомая процедура. Она происходила раз, два, иногда три или четыре раза в месяц, когда Билл решал, что ему не нравится, как развивается сюжет его детища — самого популярного дневного телесериала. Как только Билла посещали сомнения, он задумывался, потом писал один-два отрывка, переворачивал все с ног на голову и тогда был счастлив. Агент называл Билла самой беспокойной мамашей на телевидении, но при этом, конечно, понимал, что никто из сценаристов не может с ним тягаться. Билл Тигпен обладал безотказным чутьем на такие сюжетные повороты, которые поддерживали интерес к его сериалу. Оно пока ни разу не подводило.

 «Ради жизни стоит жить» неизменно был популярнейшим дневным сериалом американского телевидения. В свое время Вильям Тигпен взялся за него ради заработка, когда, будучи молодым драматургом, бедствовал в Нью-Йорке. Сначала родилась концепция, потом сценарий первой серии. В тот момент у Билла был промежуток в работе над пьесами, которые он писал для третьеразрядных театров. Тогда он был пуристом — ставил театр превыше всего. Был женат, жил в Сохо и чуть ли не голодал. Его жена, Лесли, танцевала на сценах Бродвея, однако, забеременев их первенцем, тоже потеряла работу. Поначалу Билл посмеивался над иронией судьбы, которая заставила его взяться за «мыльные оперы». Но по мере того как он сражался со сценарием, шутки уступали место одержимости. Он обязан был это одолеть… ради Лесли… ради их ребенка. И, по правде говоря, эта работа ему нравилась. Даже очень. Да и телекомпания была довольна тем, что он сочинил. Они пришли в полный восторг. Малыш, Адам, и телесериал родились почти одновременно. Первый оказался замечательным девятифунтовым мальчуганом с голубыми, как у отца, глазами и ореолом золотистых кудряшек на головке. Второй прошел пробным показом в летние месяцы, сразу набрав высокий рейтинг и вызвав своим исчезновением в сентябре бурю недовольства зрителей. Через два месяца «Ради жизни стоит жить» вернулся на экраны, а перед Биллом Тигпеном открывалась перспектива стать создателем самого популярного дневного телесериала всех времен. Потом наступила пора серьезного выбора.

 Написанные им первоначальные эпизоды так понравились актерам и режиссеру, что карьера драматурга вскоре была забыта. Его животворным эликсиром стало телевидение.

 Биллу предложили за сюжет уйму денег. Он мог бы спокойно жить на проценты и писать дома пьесы. Но к тому времени сериал стал для него вторым ребенком, он не мог бы заставить себя бросить его, а тем более продать. Все придуманное Билл представлял себе реально и придавал большое значение затронутым темам. Он словно беседовал со зрителем о жизни, разочарованиях, гневе, печали, победах, восторгах, любви, красоте, делился самым сокровенным. Сериал нес людям надежду, свет — такова была идея главной сюжетной линии, положительными были и главные герои. Конечно, в нем присутствовали и отрицательные персонажи, но в конце концов побеждали не они. Детище Билла обладало некой принципиальной цельностью, чем и снискало себе множество верных почитателей, оно отражало суть своего творца — его жизнелюбие, порядочность, доверчивость, доброту, наивность, интеллигентность, склонность к творчеству. И Билл любил свой сериал почти так же, как любил Адама и Лесли.

 В те первые дни работы на телевидении он испытывал постоянное раздвоение: ему хотелось быть с семьей и в то же время присматривать за сериалом, дабы быть уверенным, что тот на правильном пути и не искажается по прихоти редактора или режиссера. Билл никому не доверял и сам все контролировал: он расхаживал по павильону, волнуясь, как бы чего не случилось, присутствовал почти на всех трансляциях, без конца давал советы и к тому же успевал еще писать новые куски.

 К концу первого года стало ясно, что Билл Тигпен никогда не вернется на Бродвей. Он был заворожен, пойман в ловушку, безумно влюблен в телевидение и собственный сериал. Билл даже перестал извиняться перед театральными друзьями и открыто признавал, что любит свое новое дело. В один из вечеров после многочасовой работы над новыми сюжетами, персонажами и идеями к предстоящему сезону он объявил Лесли, что ничем другим заниматься не желает.

 Билл не мог расстаться со своими героями, актерами, хитросплетениями сюжета, лавиной трагедий, переживаний и проблем. Трансляции происходили пять дней в неделю, но даже когда у Билла в самом деле не было повода присутствовать в павильоне, сериал все равно заменял ему и пищу, и воду, и воздух, и сон. В группе были авторы, которые расписывали сценарий по дням, но Билл постоянно контролировал их работу. Он имел на это право, потому что был специалистом в своем деле, и никто из телевизионщиков не возражал. Он был великолепным профессионалом. Билл инстинктивно угадывал, что сработает, а что нет, что заинтригует зрителей, какие персонажи им понравятся, а какие они возненавидят.

 Когда через два года у Билла родился второй сын, Томми, «Ради жизни стоит жить» завоевал два приза критики и «Эммии». Именно после получения первого «Эмми» телекомпания предложила перенести съемки сериала в Калифорнию. Руководству компании это показалось более разумным в творческом и организационном плане.

 Билла эта новость обрадовала, чего нельзя было сказать о его жене Лесли. Она собиралась вновь начать работать, но уже не в качестве танцовщицы кордебалета на Бродвее. Пока Билл день и ночь писал о кровосмешении, беременности юных девочек и внебрачных любовных связях, она посещала балетные классы и теперь намеревалась преподавать балет в Джулиардской школе.

 — Что ты сказала? — с изумлением уставился на жену Билл, когда воскресным утром они сидели за завтраком. Все у них складывалось хорошо, он прекрасно зарабатывал, ребята были замечательные — лучше не придумаешь. Так было до того утра.

 — Я не могу, Билл. Я не еду.

 Она кротко посмотрела на него. Такими же добрыми были ее большие карие глаза, когда он впервые познакомился с ней у театра. Лесли тогда было двадцать лет. Она была доброй, порядочной и скромной. Душевная, с выразительными глазами, застенчивая и тонко чувствующая юмор. В те первые годы они много смеялись и до поздней ночи разговаривали в арендованной мрачной и холодной квартире. Лишь совсем недавно Билл приобрел новые, прекрасные и очень дорогие апартаменты в Сохо. Он даже велел установить балетный станок, чтобы Лесли могла упражняться дома. И вдруг она говорит, что все кончено.

 — Но почему. Лес? Ты хочешь сказать, что не желаешь покидать Нью-Йорк?

 Билл, казалось, был озадачен, а она, с полными слез глазами, покачала головой, отвернулась на мгновение, потом снова посмотрела ему в глаза. От этого взгляда у Билла заныло сердце — в нем были гнев, разочарование, крушение надежд… Билл в ужасе задал себе вопрос, который еще пару месяцев назад не пришел бы ему в голову: а не разлюбила ли его жена?

 — В чем дело? Что случилось?

 «Как я мог это упустить? — спрашивал он себя. — Как я мог быть таким глупым?» — Не знаю… ты стал другим… — Потом она снова покачала головой, махнув длинными темными волосами. — Нет… я несправедлива… мы оба стали другими…

 Лесли глубоко вздохнула и попыталась все ему объяснить. Прожив с Биллом пять лет и имея от него двоих детей, она считала это своим долгом.

 — Мне кажется, мы поменялись местами. Раньше я хотела стать великой звездой Бродвея, выдающейся танцовщицей, а твоим желанием было лишь писать пьесы, наполненные «глубоким смыслом». И вот твоя мечта сбылась… — Грустно улыбаясь, Лесли подыскивала слова. — Ты стал писать коммерческие вещи и одержим этим. Последние три года ты думаешь только о своем сериале: выйдет ли Шейла за Джейка?.. пытался ли Ларри в самом деле убить собственную мать?.. «голубой» Генри или нет?.. лесбиянка ли Марта?.. бросит ли она мужа ради некой женщины?.. кто истинные родители Хилари?.. сбежит ли Мери из дома?.. будет ли она снова употреблять наркотики?.. является ли Хелен незаконнорожденной?.. выйдет ли она за Джона?

 Лесли встала и, продолжая твердить знакомые имена, принялась расхаживать по комнате.

 — Честно говоря, я уже свихнулась. Я больше не хочу о них слышать, не хочу с ними жить. Я хочу вернуться к чему-то простому, здоровому и нормальному, к дисциплине танца, к серьезному преподаванию. Я хочу нормальной, спокойной жизни, без всего этого полуправдоподобного дерьма.

 Она с несчастным видом посмотрела на Билла, и тому захотелось расплакаться. Он был круглым дураком. Пока он жил в мире вымышленных друзей, он терял людей, которых по-настоящему любил, и даже не отдавал себе в этом отчета. И все же он не мог пообещать ей, что все бросит, продаст права контроля за сериалом, снова вернется к пьесам и будет клянчить, чтобы их поставили. Как он теперь мог так поступить? К тому же он просто любил свой сериал, который позволил ему поверить в свои силы и возможности, реализовать их и почувствовать себя счастливым… И теперь Лесли уходит. Это какая-то злая ирония. Сериал имеет громадный успех, автор тоже, а она тоскует по дням, когда они голодали.

 — Я сожалею.

 Он пытался заставить себя быть спокойным и рассудительным.

 — Я понимаю, что последние три года был целиком погружен в работу над сериалом, но мне казалось необходимым контролировать его. Если бы я совершенно выпустил его из рук, передал кому-то другому, то они могли бы обеднить его, превратить в банальное, слезливое, тошнотворное барахло. Я не мог этого позволить. А сериал все-таки получился цельным. Ты, Лес, можешь это признавать или нет, но именно это нравится телезрителям. Но я не всегда буду над ним трястись. Я думаю, в Калифорнии все пойдет иначе… более профессионально… более ответственно, и я чаще смогу отключаться от него.

 Билл теперь писал лишь отдельные куски, но продолжал контролировать трансляции.

 Лесли лишь недоверчиво покачала головой. Она хорошо знала мужа. Когда он писал свои ранние пьесы, дело обстояло так же. Он работал два месяца без всякой передышки, не думая о еде, сне или еще о чем-либо. Но тогда это продолжалось всего два месяца, и Лесли находила в этом какую-то прелесть. Теперь ей уже так не казалось. Она была сыта всем по горло: его интенсивной работой, одержимостью, манией совершенства. Лесли знала, что Билл любит ее и мальчиков, но не так, как она об этом мечтала. Ей хотелось, чтобы муж уходил на заботу в девять и приходил в шесть, мог поговорить с ней, поиграть с детьми, помочь приготовить ужин, сходить с ней в кино, а не работал ночь напролет, и утром, измученный, с безумными глазами, выбегал из дома с пачкой исписанных листов, чтобы успеть в съемочный павильон к десяти тридцати. Это было чересчур, слишком изнурительно, и за три года ей все надоело. Лесли не сомневалась, что при очередном упоминании названия сериала или имен персонажей, круг которых все время расширялся, с ней — непременно случится истерика.

 — Лесли, детка, дай мне шанс, пожалуйста. В Лос-Анджелесе все будет здорово. Только подумай, — ни снега, ни холодной погоды. И для ребят так хорошо. Можно будет возить их на пляж… иметь бассейн прямо во дворе… и ездить в Диснейленд.

 Но она только качала головой. Она знала его лучше.

 — Нет, это я буду иметь возможность возить их в Диснейленд и на пляж. А ты будешь все время работать, в том числе и ночью — писать, исправлять, переписывать. Когда ты последний раз был с мальчиками в зоопарке или еще где-нибудь?

 — Ну ладно… ладно… допустим, я слишком много работаю… допустим, я никуда не годный отец… или прохвост, или плохой муж, или все это вместе взятое, но, ради Бога, Лес, мы же не один год по-настоящему голодали. А теперь, посмотри, ты можешь иметь все, что хочешь, и они тоже. Придет время, и мы сможем отдать их в престижные школы, а потом и в колледж. Разве это так плохо? Согласен, мы пережили несколько трудных лет, но теперь все наладится. А ты в этот момент хочешь меня бросить.

 Билл устремил взгляд на жену. В его глазах блестели слезы. Он протянул ей руку.

 — Малышка, я люблю тебя… Пожалуйста, не делай этого…

 Но Лесли не повернулась, не подняла глаз и потому не видела боли в его взгляде. Она знала, как сильно Билл любит ее и сыновей. Но это уже не имело значения — ради себя она должна поступить именно так.

 — Ты хочешь остаться здесь? Я им скажу, что сериал не переедет. Если в этом все дело, черт с ней, с Калифорнией… останемся здесь.

 Но в его голосе зазвучала паническая нотка, потому что, наблюдая за Лесли, Билл чувствовал, что Калифорния не главный повод.

 — Это не играет роли. — Ее голос был низким и мягким, в нем звучало сожаление. — Для нас обоих уже слишком поздно. Я не могу этого объяснить. Я просто знаю, что должна делать что-то другое.

 — Что, например? Перебраться в Индию? Изменить религию? Уйти в монастырь? Что-то принципиально другое в преподавании в Джулиардской школе? Что ты имеешь в виду, черт подери? Ты хочешь от меня уйти? Тогда Джулиард и Калифорния тут ни при чем.

 Он был обижен, растерян и, наконец, рассержен. Почему она так с ним поступает? Чем он это заслужил? Он тяжело работал, добился успеха, его родители гордились бы им, если были бы живы, но оба умерли от рака, когда ему было двадцать с небольшим лет. Ни братьев, ни сестер у него не было, жена и сыновья — единственные родственники. Теперь же Биллу предстояло снова остаться Одному, совершенно одному, без троих любимых людей, а все потому, что он что-то сделал не так — слишком много работал и добился больших успехов. Несправедливость ее поступка внезапно наполнила его яростью.

 — Ты просто не понимаешь, — мягко настаивала она.

 — Нет, не понимаю. Ты говоришь, что не поедешь в Калифорнию. Я говорю, что, раз все дело в этом, мы останемся здесь и пошлем к черту телекомпанию. Им придется с этим смириться. Ну и что дальше? Возвращаемся в исходную точку или как? Что происходит. Лес?

 Билла охватывали то гнев, то отчаяние, он не знал, что ей сказать, чтобы переубедить. Но он еще не понимал, что Лесли уже все для себя решила и не было никакой возможности отговорить ее.

 — Я не знаю, как тебе это сказать… Она взглянула на него глазами, полными слез, и на мгновение Биллу показалось, что он попал в одну из своих собственных серий и не может выбраться… Бросит ли Лесли Билла?.. Может ли Билл стать другим?.. Понимает ли Лесли, как Билл ее любит?..

 Ему вдруг захотелось рассмеяться или расплакаться, но ни того, ни другого он не сделал.

 — Все кончено. Наверное, так и надо сказать. Калифорния тут ни при чем. Я просто до сих пор не хотела себе в этом признаться, а теперь… Я больше не могу. Я хочу жить своей жизнью, с ребятами, и заниматься своим делом, а не жить день и ночь с твоим сериалом…

 «И с тобой, Билл, тоже», — подумала она, но не решилась сказать это вслух. В его глазах была такая беспредельная боль, что она боялась не вынести ее и упасть в обморок.

 — Прости, пожалуйста…

 Билл стоял мертвенно-бледный, словно пораженный молнией.

 — Ты забираешь мальчиков? Как она может? Ведь он, несмотря на занятость, так их обожает, и это ей известно.

 — Ты не сможешь сам о них заботиться, в Калифорнии, — просто констатировала Лесли, в то время как он в ужасе смотрел на нее.

 — Нет, но ты могла бы поехать со мной, чтобы помочь, — попытался пошутить Билл, однако обоим было не до шуток.

 — Билл, не надо…

 — А ты разрешишь им навещать меня?

 Она кивнула, а он в душе молился, чтобы Лесли сдержала слово. Билл подумал, не бросить ли сериал, остаться в Нью-Йорке и упросить ее сохранить брак. Но он чувствовал, что время для любых действий упущено. В своем сердце, душе и в сознании она уже покинула его. Оставалось лишь корить себя, что вовремя не заметил опасность. Может быть, тогда еще удалось бы что-то изменить. Но теперь, насколько он знал жену, это было невозможно. Все было кончено, хоть хнычь, хоть плачь. Он давно проиграл битву и даже не знал об этом. Его жизнь закончилась.

 На протяжении двух следующих месяцев продолжалась агония, о которой он не мог вспоминать без слез. Разговор с сыновьями. Переезд семьи на другую квартиру в Вест-Сайде. Первая ночь в одиночестве. У него снова и снова возникало желание отказаться от сериала и уговорить Лесли вернуться, но было ясно, что дверь заперта и никогда больше не откроется. К тому же накануне своего отъезда в Калифорнию он узнал, что в Джулиардской школе работает преподаватель, который ей «очень симпатичен», как она выразилась. До романа дело там еще не дошло, Билл знал Лесли слишком хорошо, чтобы сомневаться в ее верности, однако она, похоже, влюбилась, и это одна из причин ее ухода. Она хотела свободы, чтобы строить свои отношения с тем парнем без чувства вины перед Биллом Тигпеном. Лесли уверяла, что у них с ее коллегой-преподавателем много общих интересов, а с Биллом, кроме детей, ничего общего больше нет.

 Адам болезненно воспринял расставание с отцом, но. поскольку ему было всего два с половиной года, он, безусловно, должен был быстро привыкнуть. Восьмимесячный же Томми вообще пока мало что понимал.

 Билл тяжело переживал расставание: слезы выступили у него на глазах и медленно потекли по щекам, когда самолет взмыл над Нью-Йорком и взял курс на Калифорнию. Прибыв в Лос-Анджелес, он с головой ушел в работу над сериалом, работал днем и ночью, иногда даже спал на диване в своем офисе. Между тем рейтинг его детища продолжал расти, призы сыпались один за другим. За семь лет, проведенных в Калифорнии, одержимость Билла Тигпена уменьшилась не намного. «Ради жизни стоит жить» стал его гордостью и радостью, его товарищем и другом. У Билла больше не было причин сопротивляться. Он позволил, чтобы работа стала его повседневной страстью.

 Сыновья периодически прилетали к нему на праздничные каникулы и на один месяц летом. Билл их беззаветно любил, каждый день вспоминал и очень скучал. Женщин в его жизни было много, но постоянными спутниками оставались сериал и занятые в нем актеры.

 Лесли давно вышла замуж за преподавателя Джулиардской школы и имела от него еще двоих детей, сама же наконец распрощалась с преподавательской карьерой. У нее хватало забот с четырьмя маленькими детьми, но, похоже, ей это нравилось. Время от времени они с Биллом перезванивались, особенно когда у него гостили мальчики или кто-то из них заболевал, но сказать им друг другу теперь было нечего, и разговоры сводились к Адаму и Томми. Трудно было даже вспомнить их совместную супружескую жизнь. Боль от потери Лесли притупилась, и те хорошие годы подернулись забвением. Все ушло, остались лишь сыновья. Они были главным предметом его любви, которая с особой силой проявлялась, когда они приезжали летом. Тогда Билл брал отпуск, одну половину которого они проводили в путешествиях, а другую — в Лос-Анджелесе: посещали Диснейленд, ходили в гости или просто отдыхали дома, где Билл готовил, заботился о ребятах. Потом, после их отлета обратно в Нью-Йорк, он ужасно тосковал. Почти десятилетний Адам был ответственным, серьезным, милым, во многом похожим на Томми в свои семь лет был еще малышом неорганизованным, капризным, рассеянным, но порой очень-очень симпатичным. Лесли часто говорила Биллу, что Томми во всем точная его копия, но Билл сам этого как-то не замечал. Он обожал их обоих, и в долгие, одинокие ночи в Лос-Анджелесе до боли в сердце сожалел, что их семья распалась. Эта была единственная в жизни вещь, которая по-настоящему удручала его. Билл ничего не мог изменить, но разлука с любимыми детьми казалась ему слишком высокой ценой за неудачный брак. Почему они остались с ней, а не с ним? Почему лишь он понес наказание за потерянные годы? Разве это было справедливо? Нет. И Билла это убеждало только в одном — он больше никогда не позволит такому случиться, он не собирается больше безоглядно влюбляться, жениться, иметь детей и терять их. Конец. Точка. С годами он нашел великолепный выход из положения — актрисы, толпы актрис… Когда у него было время, что случалось не часто.

 Впервые прибыв в Калифорнию, еще переживая свежую боль от расставания с Лесли и малышами, Билл волею обстоятельств попал в объятия одной серьезной дамы-режиссера и имел с ней роман, который чуть не обернулся катастрофой. Она поселилась у него и завладела его жизнью: приглашала гостей, обставляла его квартиру, опекала Билла, пока тот не почувствовал, что задыхается. Прежде она училась в Калифорнийском университете, закончила аспирантуру в Йельском, постоянно твердила о степени доктора философии, снимала «серьезный» фильм и утверждала, что сериал — это недостойно Билла. Она говорила об этом как о болезни, от которой он быстро излечится, если только согласится на ее помощь. Дама-режиссер, кроме того, терпеть не могла детей и всегда прятала фотографии его сынишек. Удивительно, но лишь спустя шесть месяцев он опомнился и расстался с ней. Все так затянулось, потому что она была великолепна в постели, обращалась с ним как с шестилетним малышом именно тогда, когда он отчаянно нуждался в заботе, а также, казалось, знала все о телеиндустрии в Лос-Анджелесе. Но когда она потребовала от Билла не упоминать в разговоре своих детей и вообще забыть о них, тот снял на месяц бунгало в отеле «Беверли Хиллз», вручил ей ключи, пожелал приятного времяпрепровождения и попросил не беспокоить его звонками, когда она найдет себе квартиру. В тот же день Билл перевез в бунгало ее вещи и в течение следующих четырех лет не встречал эту даму, пока случай не свел их на церемонии вручения призов, но она сделала вид, что незнакома с ним.

 Все последующие романы сознательно были лишены сердечных переживаний. Актрисы, «звездочки», статистки, фотомодели — девушки, готовые лишь поразвлечься, сходить с Биллом на прием или вечеринку, когда он был свободен, и .не требовавшие от него ничего больше, даже звонков, потому что в их жизни таких мужчин было много. Некоторые подруги иногда готовили ему ужин или он готовил им, поскольку обожал это делать. Тех же, кто хорошо ладил с детьми, Билл приглашал с собой в Диснейленд, когда приезжали сыновья. Однако чаще всего он предпочитал опекать ребят сам во время их визитов в Калифорнию.

 В последнее время Билл завел роман с актрисой из своего сериала. Сильвия была симпатичной девушкой из Нью-Йорка и исполняла одну из главных ролей. Билл впервые позволил себе роман с кем-то, кто с ним работал. Устоять против такой красотки, как Сильвия, было. трудно. Она пришла в сериал после того, как в течение ряда лет выступала в детских ролях, потом была фотомоделью — снималась для обложки журнала «Вог», год работала у Лакруа и шесть месяцев в Лос-Анджелесе в маленьких ролях второстепенных фильмов. Сильвия, как ни странно, оказалась приличной актрисой и просто милой девушкой. Биллу она очень нравилась. Нравилась, но не более. Любовь была зарезервирована для детей. Правда, двадцатитрехлетняя Сильвия порой тоже казалась ему ребенком. Его трогала и забавляла ее непосредственность и наивность. Девятилетний опыт работы актрисы и модели, похоже, не испортил Сильвию. Она знать не знала неизбежных интриг, происходивших за кулисами сериала, и, хотя играла временами превосходно, в то же время становилась легкой жертвой для более искушенных коллег-актрис. Билл постоянно предупреждал Сильвию о кознях, которые те исподтишка строили против нее. Но это милое создание преодолевало все мели и пороги и находило, чем себя занять, когда Билл оказывался слишком занят, чтобы развлекать ее. Так было на протяжении тех недель, когда он решил убрать один персонаж и ввел два новых. Билл всегда заботился о свежести сериала и поддержании у зрителя интереса к бесконечным поворотам сюжета.

 В свои тридцать девять лет Билл стал королем дневных сериалов, что подтверждала шеренга статуэток «Эмми», выстроившаяся на полке его офиса, которых он не замечал. Он вернулся в свой кабинет и принялся расхаживать из угла в угол, думая о том, как актеры отреагируют на сегодняшние неожиданные изменения, переданные им в последнюю минуту. Две актрисы обычно справлялись хорошо, а вот один актер начинал сбиваться и нервничал. Он выступал в сериале второй год, Билл частенько подумывал о том, чтобы заменить его, но не решался — ему нравилось, что тот вносит гуманистическое начало и играет очень убедительно, когда верит в произносимый текст.

 Сериал, по-видимому, приобрел популярность у миллионов телезрителей в Соединенных Штатах — и Билл, и актеры, и продюсеры получали горы писем. Съемочная группа за годы совместной работы сделалась чем-то вроде семьи, он имел для всех ее членов большое значение. Детище Билла стало домом и образом жизни для многих очень талантливых людей.

 В тот день Сильвии предстояло играть свою героиню, Воун Вильямс, — красивую младшую сестру главной героини, Хелен. Воун стала любовницей своего зятя Джона, он же приобщил ее к наркотикам. Никто в семье об этом не знал, тем более ее собственная сестра. Не в силах самостоятельно высвободиться из опутавшей ее паутины, Воун попадала под все большую зависимость от Джона, ведущую к катастрофе. В соответствии с неожиданным поворотом событий, намеченным в сериале на день, о котором идет речь, Воун предстояло стать свидетельницей убийства, совершенного Джоном. Полиция должна была разыскивать девушку за убийство торговца наркотиками, снабжавшего ее зельем. Это была сложная для «оркестровки» серия, и Билл тщательно контролировал авторов диалогов, готовый, если надо, включиться сам. Однако именно такого рода повороты сюжета позволяли сериалу жить уже на протяжении почти десяти лет.

 Билл, довольный проделанной утром работой, опустился в своем кабинете в кресло, закурил и отпил горячего кофе, который как раз принесла секретарша. Он думал, как отнесется Сильвия к изменениям сценария, который ей только что передали. Минувшей ночью он уехал от нее в три часа и решил отправиться на работу, чтобы реализовать идею, не дававшую покоя весь вечер. Когда Билл уезжал, Сильвия спала. По пути он заехал домой, принял душ, переоделся и прибыл в офис в половине четвертого утра. В двенадцать тридцать Билл все еще чувствовал напряжение: вскочил, погасил сигарету и поспешил в студию, где застал режиссера, внимательно изучающего последние изменения.

 Режиссером был его давний знакомый — голливудский ветеран, пришедший в сериал после постановки множества телевизионных фильмов, имевших успех. Обычно «мыльные оперы» на телевидении не снимали такие маститые режиссеры, но Билл знал, что делает, когда брал его: Аллан Мак-Лафлин был требователен к себе и другим. Видя, что он серьезно беседует с Сильвией и актером, игравшим роль Джона, Билл тактично остался стоять в углу, откуда, не мешая, имел возможность за всем наблюдать.

 — Билл, кофе? — спросила миловидная молоденькая ассистентка, на протяжении года проявлявшая к Биллу интерес. Он ей нравился. Многие обнаружили бы в нем сходство с этаким «плюшевым мишкой»: высокий, сильный, душевный, умный, привлекательный, хотя и не красавец, улыбчивый и обходительный, несмотря на огромные нагрузки и интенсивность, с которой работал.

 — Нет, спасибо, не надо, — улыбнулся Билл и покачал головой.

 «Симпатичная девчушка… но только как ассистентка», — подумал он и тут же выбросил ее из головы. Здесь он мог только работать: сосредоточиться на том, что происходит перед камерами, или на мыслях о будущих поворотах сюжета.

 Билл вновь переключил свое внимание на режиссера. Он заметил, что Сильвия учит текст, а исполнители ролей Хелен и Джона тихо беседуют. Двое актеров были одеты в полицейскую форму, а на «жертве» — торговце наркотиками, которого предстояло «убить», уже была окровавленная рубашка, выглядевшая очень натуралистично. Актер смеялся и обменивался шуточками с одним из монтировщиков декораций. Это был его последний день в сериале, ему не надо было учить роль: по замыслу он появлялся перед камерой уже мертвым.

 — Две минуты, — произнес какой-то голос достаточно громко, чтобы все слышали, и у Билла слегка засосало под ложечкой. Так случалось всегда. Это чувство было ему знакомо с тех пор, когда он, молодой актер, еще учился в колледже. И в Нью-Йорке Биллу всегда становилось не по себе за час до поднятия занавеса перед началом его пьесы. Теперь, спустя десять лет после рождения сериала, его все так же перед эфиром мучило волнение: что, если все сорвется?.. если упадет рейтинг?.. если никто не будет смотреть?.. если уйдут все актеры?.. если они забудут свои роли?.. если… Поводы для страхов были бесконечны.

 — Одна минута!

 Под ложечкой засосало сильнее. Билл оглядел помещение. Сильвия, прикрыв глаза, в последний раз повторяет слова и пытается сосредоточиться, Хелен и Джон заняли свои места и готовы к грандиозному скандалу, с которого начинается серия. Торговец наркотиками в окровавленной рубашке за кадром уплетает большущий сандвич «пастрами»… В полной тишине ассистент режиссера поднял руку с растопыренными пальцами, показывая количество секунд, оставшихся до трансляции. Четыре… три… две… одна… Спазм под ложечкой. Рука опускается…

 Хелен и Джон отчаянно ругаются, язык бранный, но в пределах цензурности, ситуация на грани взрыва, Джон знает слова, и все же временами они, как всегда, импровизируют. Чаще всего Хелен, но у нее это хорошо получается, и Билл не возражает, поскольку она не сильно отдаляется от текста и не подводит других актеров… Проходит четыре минуты драматического спектакля, хлопает дверь, и наступает рекламная пауза. Хелен сходит с площадки бледная как полотно. Их работа хоть и коротка, но интенсивна, диалоги и ситуации настолько реальны, что актеры сами верят в них. Билл ловит ее взгляд и улыбается. Она, как всегда, хорошо поработала, прекрасная актриса.

 Снова поднимается вверх рука. Полная тишина. Ни звука, ни шороха, даже ключи ни у кого не звякнут в кармане. Джон отправляется в загородный дом к торговцу, наркотиками, который анонимно звонил Хелен и сообщил ей о романе мужа с ее сестрой. Раздаются выстрелы — мужчина в окровавленной рубашке распростерт на полу, он, безусловно, мертв. Крупным планом лицо Джона, его глаза убийцы. Рядом стоит Воун. Следующий кадр: Воун, необыкновенно красивая, в маленькой, но шикарно обставленной квартирке, которую снял для нее Джон. Девушка прощается с выходящим от нее мужчиной. Без слов понятно, что она занимается проституцией. Крупным планом глаза Воун — озабоченные, прекрасные и несколько остекленевшие.

 Билл внимательно следит за тем, как разворачиваются события, потом наступает рекламная пауза, и он расслабляется. Каждый день у него перед глазами разыгрывается новая пьеса, новая драма, раскрывается новый мир. Эта магия не перестает его интриговать. Иногда он задает себе вопрос, почему работает, почему сериал пользуется таким успехом? Может быть, потому, что он сам им так увлечен? Изредка он думает, что бы случилось, если бы он продал концепцию сериала или бросил его?.. Остался в Нью-Йорке, занялся чем-нибудь другим, по-прежнему был бы женат на Лесли, жил с ней и сыновьями… Появились бы у них еще дети? Писал бы он пьесы для Бродвея? А может, они все равно бы развелись? Трудно загадывать…

 Убедившись, что все идет хорошо и ему не надо дожидаться конца съемки, Билл вышел из студии и медленно направился к себе в кабинет. Он был утомлен, но ощущал удовлетворение и уверенность, что ближайшие серии также должны пройти хорошо. Билл любил сериал за то, что тот не позволял ему лениться и благодушествовать. Здесь нельзя было двигаться по накатанной колее, использовать готовые рецепты или повторяться. Нужно было ежедневно, ежечасно заботиться о свежести своего детища, иначе оно бы просто умерло. Биллу нравилось это каждодневное испытание своих сил. Сегодня все удалось, он вернулся к себе в офис, уселся на диван и стал глядеть в окно.

 — Как там дела? — спросила Бетси, бывшая его секретаршей уже почти два года, что на телевидении считалось чуть ли не вечностью.

 — Все о'кей. — Билл выглядел довольным. Под ложечкой больше не сосало, наступило приятное состояние удовлетворенности. — От руководства телекомпании известий не было?

 Он послал некоторые новые идеи относительно дальнейшего развития сериала и ждал ответа, хотя знал, что руководство, конечно же, разрешит ему действовать по своему усмотрению.

 — Еще нет. По-моему, Леланд Харрис и Натан Стейнберг куда-то уехали.

 Это были боги, от которых зависела его жизнь, — всеведущие, всесильные, всевидящие. С Натаном Билл время от времени ездил на рыбалку, и, хотя бытовало мнение, что он прохвост, Билл его, в общем-то, любил и не мог пожаловаться на плохое к себе отношение.

 — Вы сегодня уйдете пораньше? — с надеждой взглянула на него Бетси. Иногда, когда Билл приходил в офис на рассвете, то уходил около пяти, но это случалось редко, и теперь он только покачал головой и направился в противоположный угол кабинета, к письменному столу, рядом с которым на отдельном столике помещалась его старая пишущая машинка фирмы «Роял» — одна из немногих вещей, оставшихся от отца.

 — Я, наверное, еще останусь. — Написанное сегодня утром сработало, а это значит — им придется вносить много изменений в следующие серии. — Барнеса придется полностью вычеркнуть. Мы его просто убили. Воун грозит тюрьма, не говоря о том, что у Хелен открываются глаза на Джона. Еще немного, и она узнает, что ее младшая сестра благодаря ее дорогому муженьку пристрастилась к наркотикам и стала лгуньей.

 Билл радостно улыбался, вытянув ноги под письменным столом, откинувшись на спинку кресла и заложив руки за голову. Он был доволен и расслаблен.

 — Вы помешаны. — Бетси надулась и вышла из кабинета, а потом опять просунула в дверь голову: — Заказать вам что-нибудь из столовой на вечер?

 — Господи… теперь я знаю, что ты хочешь отравить меня. Оставь на своем столе пару сандвичей и термос с кофе. Я возьму, когда проголодаюсь.

 Но чаще всего Билл обращал внимание на время лишь к полуночи, и тогда уже не хотел есть. Бетси часто удивлялась, как он не умирает с голоду, когда утром обнаруживала в кабинете полные пепельницы, дюжину чашек с остывшим кофе и с полдюжины разбросанных оберток от «Сникерсов».

 — Вы бы поехали домой и поспали.

 — Спасибо, мамуля, — ухмыльнулся Билл, а Бетси снова закрыла дверь. Она была замечательная особа, и Билл очень ценил ее.

 Он все еще улыбался, думая о Бетси, когда дверь снова открылась. Билл поднял глаза и увидел Сильвию в костюме и гриме. У него всегда захватывало дух от ее потрясающей внешности. Рослая, стройная, с полной, высокой силиконовой грудью, словно просящей, чтобы мужские руки касались и ласкали ее, невероятно длинноногая, она была почти такого же роста, что и Билл. Густые черные волосы до талии, матово-белая кожа, зеленые кошачьи глаза — на такую девушку мужчины заглядывались бы везде, даже в Лос-Анджелесе, где актрисы, фотомодели и просто красивые девушки, в порядке вещей. Но Сильвия Стюарт не была просто красоткой. Билл считал ее работу очень большим вкладом в успех сериала.

 — Ты хорошо поработала, малышка. Просто здорово, молодец. Впрочем, как всегда.

 Сильвия улыбалась, а он встал, вышел из-за письменного стола и ласково поцеловал ее. Она села в кресло, положив ногу на ногу, чем заставила сердце Билла биться чаще.

 — Господи, ты создаешь нерабочую обстановку, когда так одета. — На Сильвии было маленькое черное платье, в котором она играла последнюю сцену серии, — сногсшибательное и сексапильное. Костюмеры одолжили его у модельера Фреда Хеймана. — Надела бы лучше джинсы с футболкой.

 Но вид Сильвии в сверхоблегающих джинсах сводил все мысли Билла к тому, как бы ее поскорее раздеть.

 — Костюмеры сказали, что я могу его поносить. Ей каким-то образом удавалось выглядеть невинно и в то же время чувственно,

 — Это здорово.

 Билл улыбнулся ей и снова сел за письменный стол.

 — Оно тебе идет. Может, мы на следующей неделе выберемся куда-нибудь поужинать, и ты сможешь его надеть.

 — На следующей неделе? — переспросила она с видом ребенка, которому только что сообщили, что любимая игрушка сдана в ремонт до вторника. — А почему мы не можем пойти сегодня?

 Сильвия надула губы, чем позабавила Билла. В таких сценах она была неподражаема. Это была изнанка ее потрясающей, пленительной внешности.

 — Ты, наверное, заметила, что в сегодняшней серии произошли кое-какие изменения сюжета и твоя героиня попадает в тюрьму. Авторам диалогов предстоит переписать кучу сцен, и я хочу быть на месте, чтобы кое-что написать самому или по крайней мере проследить за их работой.

 Любой, знавший Билла, мог догадаться, что он в ближайшие несколько недель будет работать по восемнадцать — двадцать часов в сутки: подсказывать, убеждать, самостоятельно переписывать, но в конце концов выдаст действительно стоящий материал.

 — А в эти выходные мы никуда не сможем выбраться?

 Она то и дело меняла положение своих бесподобных ног, чем вызывала некоторое стеснение у Билла в джинсах, и, казалось, по-прежнему не понимала его.

 — Нет, не сможем. Если мне повезет и все будет о'кей, может, в воскресенье мы немного поиграем в теннис.

 Губы надулись еще больше. Сильвия явно была не в восторге.

 — Я хотела бы слетать в Лас-Вегас. Ребята из «Моего Дома» всей компанией собираются туда на уик-энд.

 Сериал «Мой Дом» был их главным конкурентом.

 — Я ничего не могу поделать, Сильвия. Мне надо работать.

 Затем, зная, что будет лучше, если она уедет, а не останется и будет хныкать, Билл предложил ей отправиться со всеми в Вегас:

 — Почему бы тебе не полететь с ними? Ты завтра в сериале не занята. Там может быть здорово. А мне все равно придется здесь торчать весь уик-энд.

 Он жестом показал на четыре стены своего кабинета. Хотя был только четверг, Билл знал, что по крайней мере еще три-четыре дня придется контролировать работу авторов, пишущих диалоги.

 Сильвию, казалось, обрадовало, что он ее отпускает.

 — А ты прилетишь в Вегас, когда закончишь? Иногда ее бесхитростность трогала Билла. Вообще-то тело Сильвии привлекало его больше, но он с гордостью отмечал и другие достоинства своей подруги. Она была хорошей девушкой, однако не могла равняться с Биллом по интеллекту, да и он понимал, что не всегда отвечает ее запросам. Ей нужен был кто-то, кто был свободен, мог с ней развлекаться, ходить на вернисажи, вечеринки и поздние ужины в «Спаго». Билл же большую часть времени был привязан к сериалу, писал новые сцены или из-за усталости не хотел никуда идти и никогда не был любителем голливудских вечеринок.

 — Не думаю, что, когда закончу, у меня еще останется время, чтобы куда-то срываться. Увидимся в воскресенье вечером, когда ты вернешься.

 Билла такой расклад очень устраивал. Хотя ему и было совестно, что он сваливает ее с плеч долой, но лучше знать, что она где-то счастлива и весела, чем каждые два часа отвечать на звонки с вопросами, когда же он закончит работу.

 — О'кей. — Сильвия, довольная, встала. — Ты нисколечко не возражаешь?

 Она чувствовала себя немного виноватой, что оставляет его, но Билл только улыбнулся и проводил ее до двери кабинета.

 — Нет, не возражаю. Только не дай ребятам из «Моего Дома» завербовать себя.

 Сильвия рассмеялась, и на этот раз Билл крепко поцеловал ее в губы.

 — Я буду скучать.

 — Я тоже, — ответила Сильвия, но ее взгляд был задумчивым, и, у Билла мелькнула мысль, не случилось ли чего. Он уже видел что-то подобное в глазах других женщин, начиная с Лесли, — нечто невысказанное, имеющее отношение к одиночеству. Билл заметил, но не собирался ничего предпринимать. Он считал, что в тридцать девять лет уже поздно заниматься ломкой.

 Сильвия ушла, и Билл вернулся к работе. Его ждали буквально горы сценарного материала, и, когда он наконец оторвался от машинки, на улице было уже темно, часы показывали десять. Биллу вдруг ужасно захотелось пить. Он встал из-за стола, прибавил в офисе освещения и налил себе содовой. Бетси наверняка оставила ему на своем столе кучу сандвичей, но Билл не чувствовал голода. Когда работа шла хорошо, она словно питала его. Билл с удовлетворением взглянул на стопку исписанных листов и откинулся в кресле, потягивая содовую. Он хотел внести изменения еще в одну сцену, и на протяжении следующих двух часов стучал по клавишам, совершенно отключившись от всего, кроме текста, а когда остановился, была уже полночь. Билл проработал почти двадцать часов кряду, но нисколько не устал, работа его подбадривала. Он убрал кипу готовых страниц в выдвижной ящик, налил себе перед уходом еще содовой и оставил на столе сигареты, поскольку вне работы курил редко.

 Билл прошел мимо стола секретарши, на котором стояла картонная коробка с сандвичами, и вышел в освещенный люминесцентным светом холл, миновал полдюжины студий, уже закрытых в это время. В одной из студий шла ночная программа, туда как раз направлялась группа странного вида молодых людей в одежде панков. Билл улыбнулся им, но ответных улыбок не последовало — ребята слишком нервничали. В студии новостей тоже темно — там уже все готово к утреннему выпуску.

 Охранник дал Биллу расписаться на карточке. Он нацарапал свою фамилию, обменялся с пожилым охранником впечатлениями по поводу последнего бейсбольного матча — они оба болели за «Доджеров». Выйдя на улицу, глубоко вдохнул теплый весенний воздух. В этот час смог не так чувствовался, и ощущалась радость просто оттого, что живешь. Билл любил свое дело и не жалел, что в столь странное время сидит и выдумывает истории о вымышленных людях. Сам процесс работы имел для него смысл, а окончание всегда доставляло радость. Порой было трудно, когда не получались сцена или персонаж, но все равно это не отбивало у Билла охоту, наоборот, появлялось желание трудиться еще больше.

 Он удовлетворенно вздохнул, заводя машину — старый «шевроле-универсал», который купил семь лет назад за пятьсот долларов и очень любил. Состояние автомобиля оставляло желать лучшего, но он имел душу, был просторным, и мальчики обожали кататься на нем, когда приезжали к отцу.

 По пути домой Билл вдруг почувствовал ужасный голод и вспомнил, что дома ничего нет. Он не ел там целую вечность — был слишком занят работой, перекусывал где-то в городе, а предыдущий уик-энд провел у Сильвии, в Малибу. Она там сняла дом у пожилой киноактрисы, которая уже несколько лет жила в пансионате для престарелых.

 Билл подрулил к одному из ночных магазинов, припарковал машину у входа рядом со стареньким красным помятым «моррисом» с откинутой крышей. Зашел, взял тележку и стал решать, чего бы купить поесть. В одном из отделов жарились цыплята-гриль, они очень аппетитно пахли. Билл взял цыпленка, упаковку из шести банок пива, картофельный салат, немного салями, маринованных огурцов, а в зеленном отделе — латук, помидоры и немного других овощей для салата. Чем больше он думал о еде, тем голоднее становился. Билл не мог вспомнить, ел ли в этот день ланч, а если ел, то что именно. Еда казалась ему чем-то давно забытым. Еще он купил бумажные полотенца, туалетную бумагу для обоих санузлов, вспомнил, что заканчивается крем для бритья и зубная паста. Обычно не имея времени на покупки, он теперь, среди ночи, бродил по магазину и, словно ребенок, набирал в корзинку все подряд: чистящие средства, оливковое масло, кофе в зернах, блинную муку, сардельки, сироп для приготовления завтрака дома, а также хлеб с отрубями, полуфабрикат каши, ананас и папайю. Он не спешил, не мчался на работу, никто его нигде не ждал, и можно было в свое удовольствие прочесать весь магазин. Раздумывая, не купить ли к ужину французский батон и сыр «бри», он повернул за угол к хлебному отделу и вдруг столкнулся с девушкой, которая выросла словно из-под земли с охапкой бумажных полотенец. Билл чуть не наехал на нее евоей тележкой, девушка отпрянула назад и рассыпала все покупки. Он бросился их собирать, но при этом не мог оторвать от нее взгляда — в ней было нечто очень привлекательное.

 — Извините… Я… Разрешите вам помочь…

 Билл оставил свою тележку и стал ей помогать, но она, слегка покраснев, улыбнулась:

 — Пустяки.

 У нее были притягательная улыбка и огромные голубые глаза, казалось, с этой молодой женщиной можно о многом поговорить. Билл смотрел на нее как завороженный, а она повезла свою коляску прочь, еще раз улыбнувшись ему через плечо. Все это напоминало сцену из кинофильма или что-то из того, что он писал для сериала. Парень встречает девушку… Хочет побежать за ней… эй, подождите… остановитесь!.. Но она ушла, пропали, словно мираж, ее темные блестящие волосы до плеч, белозубая улыбка, голубые глаза, казавшиеся огромными. В ее взгляде была такая прямота, а в улыбке — загадочность, словно она хотела его о чем-то спросить, и дружеская теплота, словно она собиралась пошутить.

 Пытаясь закончить покупки, Билл думал только о ней. Майонез… анчоусы… крем для бритья… яйца… Яйца нужны? Сметана?.. Он больше не мог сосредоточиться. Смешное дело. Она была симпатичной, но не бог весть какой красавицей. Свежестью же очень напоминала недавнюю выпускницу какого-нибудь колледжа Восточного Побережья. На ней были джинсы, красная водолазка и тенниска. У Билла слегка затрепетало сердце, когда спустя пару минут он увидел, как она разгружала у кассы свою тележку. Он остановился, на мгновение пригляделся и решил, что она все-таки не так уж неподражаема. Симпатичная, очень симпатичная, бесспорно, но, на его вкус, его теперешний, калифорнийский, вкус, во всяком случае, она была весьма обычна. Девушка, с которой можно проговорить до поздней ночи, девушка, которая может рассказать хороший анекдот, интересную историю, приготовить десерт из всякой всячины. Что ему была за нужда в таких особах, если его постель согревали красотки вроде Сильвии? Но, наблюдая, как она ставила на место пустую тележку, он чувствовал какое-то смутное, безотчетное влечение к ней. Биллу хотелось бы с ней познакомиться, узнать, как ее зовут. Он медленно направил к ней свою тележку. «Здравствуйте… Меня зовут Билл Тигпен…» — репетировал он про себя, подходя к кассе, где расплачивалась за покупки интересная незнакомка, которая на этот раз, казалось, его не замечала, она выписывала чек. Билл, как ни старался, не мог прочесть ее фамилию. Единственное, что он разглядел — ее левую руку, в которой она держала чековую книжку. Левую руку с обручальным кольцом. Кем бы она ни была, теперь это больше не имело значения. Она была замужем. Билл расстроился, как ребенок, и тут же почти рассмеялся сам над собой, а она посмотрела на него, узнала и снова улыбнулась. «Здравствуйте… Меня зовут Билл Тигпен… Вы замужем… как жаль, если разведетесь, позвоните мне…» Замужние женщины — это была единственная категория женщин, которая его не интересовала. Билл хотел спросить ее, почему она так поздно делает покупки, но этот вопрос потерял смысл.

 — Спокойной ночи, — пожелала незнакомка мягким, хрипловатым голосом и взяла в руки две свои продуктовые сумки.

 — Спокойной ночи, — ответил Билл, провожая ее взглядом, и принялся разгружать свою тележку. Через пару минут он услышал удаляющийся шум мотора, а когда вернулся к своей машине, маленького спортивного «морриса» на стоянке не было, из чего он сделал вывод, что симпатичная ночная покупательница уехала именно на нем.

 Билл ухмыльнулся про себя и решил, что явно перетрудился, раз стал влюбляться в незнакомок. «0'кей, Тигпен, — пробормотал он, заводя машину, которая зарычала и изрыгнула облако выхлопных газов, — успокойся, парень». Выезжая со стоянки, он рассмеялся, а по дороге домой подумал, как там развлекается в Лас-Вегасе Сильвия.

Комментарии